Чтение онлайн

Этот тихий, уединенный уголок любил Афанасий Васильевич, любил посидеть под березой на высоком обрыве, смотреть в задумчивую бездонь воды, а в былые годы знойной порой искупаться в чистой бодрящей прохладной воде. Свою привязанность к этому уголку он передал Ярославу, который неожиданно обнаружил, что Белый пруд поэтичней и красивей даже Синей поляны и большого озера и что вообще в здешних краях это самое заповедное место. По одну сторону от пруда лежала ровная поляна - рожновский сенокос, - окруженная кудрявым лиственным подлеском, а по другую сторону, где когда-то стоял монастырь, на полкилометра покато бежал вниз зеленый ковер питомника и круто упирался в беломраморную стену старой березовой рощи.

После недели теплых грибных дождей установилась хорошая погода - как раз пора сенокоса. Накануне днем Афанасий Васильевич отбивал косы, а наутро, когда над вершинами деревьев дрогнул первый луч и обильная роса густо пала на буйные травы. Рожнов и Серегин с косами пришли на свою делянку к Белому пруду. Ярослав впервые держал косу в руках, если не считать вчерашней пробы вдоль забора, когда старик показывал ему технику этого нехитрого, но и нелегкого труда.

Пруд сонно дымился голубоватой дымкой, березы и кедры над ним нежились в сладкой утренней дреме, на свинцово-изумрудной росе отчетливо виднелся торопливый след раннего грибника, да где-то за питомником в березовой роще заканчивала свои последние песни иволга. На земле еще лежали покой и прохлада, а в небе, синем, глубоком и чистом, не виделось, не слышалось, а скорее чувствовалось какое-то игристое оживление, точно гигантских, космических размеров оркестр настраивал свои инструменты, перед тем как взмахнет дирижерская палочка. Трава, сочная и густая, усыпанная бриллиантами росы, стояла выпрямившись, с горделивой невозмутимостью и торжественно ждала, точно чувствовала свой последний час.

Афанасий Васильевич сбросил пиджак и кепку, погрузил косу в траву, поплевал на руки и со словами: "Что ж, начнем" - сделал первый ловкий взмах.

Трудно было Ярославу тягаться со стариком, но и отставать как-то неловко. И он старался изо всех сил. Через час сделали небольшой отдых. Ярослав сбросил майку. Потом снова свистели, передразнивая друг друга, косы. И опять отдых. Ярослав хотел окунуться в пруду, старик запротестовал: опасно, мол, ты запалился. Проработав три часа, старик сказал: "На сегодня шабаш" - и начал разбивать покосы. Ярослав с облегчением стал делать то же самое. Только сейчас он почувствовал сильную усталость, болели руки, ныла спина. И все-таки было приятно: отличная зарядка. Вот теперь можно было окунуться. Но старик опять за свое:

–  А может, погодишь? Пойдем позавтракаем, обсохнешь маленько. А когда вернемся сено ворошить - тогда искупаешься, в самый раз будет.

"Может, старик и прав", - подумал Ярослав и сказал:

–  Хорошо, будь по-вашему, только сено ворошить я один приду. Вдвоем тут делать нечего.

–  Ладно, небось управишься, - согласился старик.
– А завтра и остальное доконаем.

После завтрака Ярослав, захватив этюдник, уже один возвратился к Белому пруду, чтобы ворошить сохнущую на солнце траву. Жаркие лучи растопили дымку над прудом. Зеркало воды, обрамленное лилиями, было удивительно спокойно; проснувшиеся кедры и березы завороженно гляделись в него и не узнавали своего отражения. Засмотрелся на них и Ярослав. Отраженные в воде деревья создавали впечатление неимоверной, океанской глубины, и синее небо в пруду казалось далеким недосягаемым дном. Эффект глубины был настолько явственным, что у Ярослава захватывало дух и кружилась голова. Там, в просторной пучине, ему виделся другой мир, чем-то похожий и непохожий на окружающий его земной, в нем переплетались картины реальные и фантастические, создавали сказочное, феерическое видение. Опрокинутые в бездну кроны мохнатых кедров и кудрявых берез, и в их кудрях бутоны белых лилий. Эту чарующую красоту схватил цепкий глаз художника.

Ярослав открыл этюдник, выдавил на палитру краски и поставил картон. Поставил сначала по вертикали, рассчитывая композиционно разбить этюд на две половины: верхняя - реальная, с деревьями и небом, и нижняя - их отражение в воде. А в центре - царственные лилии. Они сюжетный и композиционный центр. Все остальное - вокруг них, при них, ради них. Он уже нанес было первые мазки подмалевка, как вдруг понял, что избранная им композиция не позволит передать то необыкновенное, что он почувствовал и увидел, она развеет фантастическое видение глубины. И тогда он поставил лист картона по горизонтали и стал писать только водную гладь с четким отражением в ней деревьев и неба и лебяжьи лилии на этом отражении. Он писал долго, увлеченно, в самозабвении, не ощущая времени И чем больше он всматривался в тот иллюзорный, сказочный мир, погруженный в бездну пруда, тем сильнее укреплялась в нем вера в реальность этого мира. И тогда убедительней и ярче проступали на картоне сказочные и спокойно лежащие на поверхности лилии, еще больше увеличивали ощущение пространства, беспредельной глубины и объемности.

Он смотрел на чистоту лилий и думал об Алле. Она виделась ему среди этих цветов, сказочная и непостижимая. Нестерпимо захотелось ее видеть, подарить ей и эти вот лилии, березы, кедры, бирюзовый пруд и тот феерический мир, погруженный в его бездну. Две недели минуло с последней их встречи, две недели мучительною ожидания и надежд.

Никогда еще с таким вдохновением не писал он, никогда так явственно не чувствовал волшебную силу красок, как в этот раз, и, наверное, впервые без застенчивости поверил в себя как художника. Это была редкая вспышка вдохновения, при которой даже заурядный талант может создать шедевр. Ярослав сам удивился своему творению, так непохожему на все его предыдущие живописные опыты. Тут все было иное - смелое, свободное, самостоятельное, свое - от прозрачных красок до уверенного мазка. И главное, что удалось ему, - это вложить в картину свое волнение.

Необъяснимая сила тянула его в эту пучину, он был уже не в силах ей противиться. Как наваждение, она манила и влекла, обещая открыть ему там, в бесконечности опрокинутого неба, некую тайну. Он отложил кисти, разделся и с обрыва бросился вниз. Но прошли секунды, и руки его коснулись твердого дна. Он стал на него ногами, оттолкнулся и вынырнул на поверхность, наслаждаясь свежестью воды. Лег на спину, подставил слепящему солнцу уже бронзовое лицо, прикрыл глаза и, едва шевеля ногами и руками, медленно поплыл пока не почувствовал головой чье-то прикосновение. Перевернулся. Перед ним были лилии. Хотел сорвать один цветок, но раздумал, пожалел. Вышел из воды и снова продолжал писать.

Когда были сделаны последние мазки, он очнулся и высвободил себя от самозабвенного состояния, в котором находился около двух часов, и сразу почувствовал тревогу, будто он здесь не один. Он резко обернулся и вздрогнул. За спиной его в трех шагах стояла Алла, держа в руках банку спелой земляники.

Ярослав растерялся, смутился и тут же потянулся к ней, такой радостной, озорной. Как и в прошлый раз, она обвила его шею руками. А он молчал, не мог слова произнести от счастья, лишь уткнулся лицом в ее волосы, пахнущие солнцем, лесом, цветами и спелой земляникой.

–  Не ждал?
– тихо спросила она.

–  Ждал… - прошептал он.
– Все дни, все ночи ждал, думал, с ума сойду.
– Он обнял ее крепко обеими руками и стал целовать губы, глаза, шею, неистово, жарко, безумно. Она прильнула к нему всем телом, забыв обо всем на свете, отдалась в его власть. Они опустились на свежее пахучее сено, отбросив всякие предосторожности и страхи. Им казалось, что в мире существуют только они вдвоем, с их страстной, самоотверженной и преданной любовью. Потом, сидя у пруда, он говорил ей с непреклонной решимостью:

–  Ты уйдешь от Погорельцева. Мы будем вместе. Навсегда. Не говори "нет". Все равно ты будешь моей. Мы уедем отсюда. Куда хочешь, хоть на край света. Будем работать. Работу везде найдем.

Она слушала его, глядя на пруд сияющими и одновременно грустными глазами. Сказала:

–  А это - пруд, лес, озеро, наши поляны - оставим? Мы будем скучать без них. Я люблю наши края, и теперь, когда ты мне открыл такую красоту, оставить?..

–  Ну хорошо, как ты хочешь. Мы останемся здесь. Но Погорельцев…