Чтение онлайн

— Господи, ч-чем все это кончится? Тоска!.. Ведь не шутка — такие дела…

— Да уж, с нами не шутят, — цедит Егор сквозь зажатую в зубах папиросу. — Тебе одному тоска?.. А мне весело на двухрамном кустарном заводишке? Я для того гимназию кончал?.. Ум, хватка, алгебра — все здесь есть! — хлопнул он себя по высоко зачесанному лбу. — Одного не хватает: куда бы способности приложить. Да мне любое дело дай — мукомольное, лесопильное, — по всей стране обернусь. Иностранцы позавидуют!.. А ему вот, — указал он на Тараканова, — не тошно трешницы с вас за всякие кляузы собирать? Да он, как погляжу, мог бы парламентским секретарем быть! Всякий закон отшлифовал бы. Сумели бы, Игнатий Савельич?

— Отшлифовал бы, — тихо подтверждает Тараканов.

— То-то и есть!.. Таланты в трясине гниют, в водке сгорают, в мелком жульничестве чахнут.

— Сто семьдесят пять п-пудов, как одну горошинку, из амбара вымели, — без всякой связи с разговором жалуется на свою беду Филипп. Единственным зрячим глазом, выпуклым, подернутым влагой, он с надеждой смотрит на брата и, кажется, готов прослезиться. — Н-ну, в драку полезем… И дальше что же? Ни зги, ни дороги…

А мельник Сосипатров угрюмо добавляет:

— В Усладе наша возьмет, так в Стожарах, в Сарыни побьют. До Москвы с вилами не попрешь. Было время, да упустили.

За спиною у себя Егор поправляет занавеску, но это лишнее: окна и так плотно задернуты.

— Есть и кроме Москвы большие города, — торопливо отвечает он, озабоченно глянув на часы. — Весной в Лондоне торговое наше общество разгромили. Слыхали? Не хотят с банкротами торговать. Сначала старый долг отдай. Через месяц посла нашего в Варшаве застрелили. Это уж не усладовская потасовка. В Ленинграде в партийный клуб бомбу бросили. Настоящую бомбу! Ее не в Усладе сделали. Не сироты мы в божьем мире. А вы здесь плачетесь: ни зги, ни дороги. На готовенькое хотите? Чужими руками дерьмо грести, а сами — на чистенькое?.. — Он вдруг перебил сам себя, резко сказал Филиппу: — Скажи Яшке, чтобы запрягал лошадей!

— К-куда это в ночное время? — встревожился Филипп. — Неужто не заночуешь?

— Некогда, брат. Нигде не засиживаюсь. На одном месте мхом обрастешь, — грибы в волосах заведутся.

Через полчаса во дворе Егор усаживается в войлочные сани, поднимает волчий воротник, привычно сам разбирает вожжи. Яшка открывает двустворчатые ворота.

— Игнатий Савельич! — вдруг позвал Егор.

Тараканов с готовностью подбежал к саням:

— Позабыли что-нибудь?

— Садитесь, Игнатий Савельич, я вас подвезу. До скорой встречи, брат!

Отдохнувшие серые прянули с места, разом выдернули со двора сани.

На улице Егор пустил лошадей шагом. Одной рукой он правит, другой придерживает Тараканова за талию, дышит на него хорошим табаком, слегка щекочет щеку усами.

— На вас полагаюсь, Игнатий Савельич. Вы — самый дельный из них. Нужна поспешность, и поэтому соблюдайте самую тонкую осторожность. Вы подсказывайте им. Гуляш — человек верный. Но осторожность, осторожность!

— Растрясли вы их сильно, — задумчиво отвечает Тараканов. — Эти бегемоты Каплины уже кулаками поводят. Только, ох, что получится? Трусливы все, туповаты. Братец ваш устарел. Передавят их, как клопов…

— И черт с ними, — отзывается Егор. В темноте и за воротником лица его не видно, но голос — холодный, сухой. — Клопы, сами знаете, многочисленны и трудно истребимы. Одних раздавишь, другие, малюсенькие, словно пшено, из щелей сыплются. Нам что важно?.. Пусть там знают, слышат, что даже в Усладе клокочет. А то ведь сонных кур хозяйка не будит. Пусть сами просыпаются. Клопы что же… Клопов чего жалеть, их хватит, свои, доморощенные.

Игнатий зябко возится в санях.

— Тут не только клопов, — пожалуй, и паучка-отшельника сгребут.

— А вы себя оберегайте. До светлого дня берегите.

— До светлого дня?.. А перед этим, как в смутное время, годы темной ночи. Иноземщина, иноверцы… Несладко русскому-то человеку, интеллигенту, покажется.

— Пусть только пожалуют, расшевелят нас ради начала, — теперь уже бодро говорит Егор. — Там разберемся — что к чему. Найдутся новые Минины. И снегов в России для гостей тоже еще хватит. Опять же и клопов достаточно, чтобы гости зачесались да поскорее восвояси.

Тараканов сдержанно рассмеялся:

— Вас послушаешь — и на душе легче… Извините за любопытство, вы теперь куда, если не секрет?

Егор помолчал, словно взвешивая, можно ли сказать.

— В Стожары на часок, старого дружка повидать… — Еще помедлил и, уже уверившись, открылся: — Василия Никодимыча Успенцева не доводилось знавать?

— Как же, как же! — обрадовался Игнатий. — Совсем недавно к нам наведывались.

— Еще лучше!.. В сарынской гимназии вместе учились. Он двумя классами младше был. Я уж и поступил-то с опозданием, великовозрастным, да сошлись как-то с юнцом. Басок у него прорезывался приличный. На вечеринках «Быстры, как волны» запевал. В борделе вместе разговлялись… В завируху потерялись, конечно. Вдруг, года два назад, вижу в «Сарынском знамени» объявление, — газетку родных краев я регулярно выписываю. Читаю: «Успенский В. Н. меняет фамилию на Успенцева» — и так далее. Боже, думаю, уж не Васька ли это, ляминского волостного батюшки сынок? Вскоре случилась мне дорога в Стожары, — встретились… Так и есть, он…

— Приятный человек, — похвалил Тараканов.

— Ничего, только пустоват. Вы с ним поосторожнее. А впрочем — полезен… Вас куда прикажете?

— Да уж проехали, — признался Игнатий. — Заговорились, душа оттаяла. — Он подумал и спросил неуверенно: — А не махнуть ли мне с вами в волость? Не побрезгуете?.. У меня там дельце.

— Отчего же, рад служить, — согласился Егор охотнее, чем думал Тараканов. — Веселее будет.

Они вернулись на квартиру к Игнатию за тулупом и поехали вдвоем.

Но встретиться с Успенцевым в Стожарах им не пришлось: усладовская простуда обернулась для инструктора тяжелым воспалением легких, и его свезли в сарынскую уездную больницу.

От нечего делать Егор Силаев и Тараканов завернули в чайную с ласковым названием «Уют», волостной артели инвалидов. Там как следует и распознали друг друга.

У Игнатия Савельевича оказались в «Уюте» две знакоменькие подавальщицы, ни с какой стороны не похожие на инвалидок. В каждый свой приезд в Стожары бывший судейский секретарь, человек одинокий, отдыхал с этими девицами после усладовских тревог. Новые друзья заночевали в чайной.