Чтение онлайн

— Мы им покажем! — затрясла кулаками Павлина. — Мы им скажем цену за наши гребешки!..

— За Анну Воеводину! — закричал дядя Хрящ и высоко взметнул свою длинную костлявую руку.

— Давай, бабы, подымай! — слышатся голоса. — Она теперь не девка, — у ней живот, это ума да заботы прибавляет.

Вслед за Павлиной женщины, кто с серьезными и озабоченными, а кто с плаксивыми лицами, начали сгибать в локте правую руку; под локоть правой они подставляют ладонь левой руки, словно собираясь подпереть щеку. Переглядываясь, пересмеиваясь, мужчины слева тоже вынимали из карманов руки.

Звонким голосом Ванюшка Чеботарев считал голоса.

— Восемьдесят пять! — крикнул он пастуху, приподнявшись на цыпочках.

Ванюшка насчитал против Анки восемьдесят два голоса.

— П-подвох, — заикается Филипп. — Переголосовать!

— Лишнего процентщик насчитал. Считать не умеет! — поддержали Каплины.

— Два раза не голосуют! — обозлился пастух. Анка спокойно отстранила его рукой:

— Женщины, если Филипп не верит нашим голосам и Ванюшкину счету, давайте переголосуем, а он пусть сам, вместе с Ванюшкой, считает! Поднимай выше…

Женщины вытянули руки высоко над головами. Те из мужчин, что голосовали против, увидев, что за Анку набралось больше, стали также поднимать руки.

Теперь, вслед за Ванюшкой, тяжело ходит и считает Филипп. Хрящ не отступает от них ни на шаг, вслух повторяет счет. Когда насчитали девяносто восемь, Филипп остановился и попробовал было что-то сказать.

— Нет, валяй дальше, или до сотни не знаешь?! — подзудил дядя Хрящ.

Но Филипп молча отошел к чану. Всего за Анку набралось теперь сто четыре, против только шестьдесят три. Остальных кандидатов голосовали не задерживаясь.

— Кончай скорей, — торопили справа и слева, — вторые сутки паримся.

Не дождавшись конца собрания, многие стали расходиться.

Дядя Хрящ сгреб в охапку Анку и колет ей лицо жесткими редкими усами:

— Золото! Вместе поработаем!..

— Пусти!

Оттолкнув его, Анка бессильно опускается на ступеньку, хватает руку пастуха:

— Семен, дай еще воды…

Со схода Тулупов возвращался вместе с Еленой Степановной. Теперь она шла рядом с ним, плечо о плечо. Авдей, вздыхая, часто оглядывался назад, словно хотел проверить, не возобновилось ли собрание и не следует ли вернуться. Будто оправдываясь в чем, он проговорил:

— Кажется, народ дельный выбрали. Ошибки не должно быть.

— Чем плохой народ, — согласилась Елена Степановна, — не хапуги, работящие люди. Хорошо все порешили.

— Порешили! — горько повторил Тулупов. — И чего я впутался в это дело? Что мне, без этого чести не хватало? Эх, голова, голова! А еще умной считаешься.

Елена Степановна заметила:

— Мы не помещики, чтобы сход стороной обегать. Мы с тобой — крестьяне. Мимо жизни не пройдешь.

Тем же вечером, на первом заседании нового Совета, председателем прошел дядя Хрящ, заместителем — Гасилин. Принимая у писаря круглую печать и коробочку с мастикой, Хрящ потребовал:

— А теперь доставай из бумаг прошлогоднее постановление о лишении Филиппа права голоса. Хоть и поздно вспомнил, да лучше, чем совсем забыть.

Петр Иванович все еще никак не мог понять, что над ним теперь новое начальство. По старой памяти грубо ответил:

— Завалялось где-то постановление.

— Ну, ну, шевелись! — грозно прикрикнул Хрящ.

— У председателя, должно быть, в папке…

— Не в папке, а в шапке… Бывший председатель — на тебя, ты — на него. Смотри, как бы не стать тебе бывшим писарем. Резолюцию собрания слышал?..

Петр Иванович отмалчивался.

— Чего тут время вести, — предложил рыбак Евграф, — повторим сейчас прежнее постановление и утвердим на первом же общем собрании.

Так и решили.

Василий Успенцев на этом заседании не присутствовал. Задолго раньше он потребовал подводу, закутался с головой в тулуп и тронул в волость.

Верстах в пяти выше Услады Волга делится на два рукава: коренное, судоходное, русло отклоняется вправо, пролегает рядом с Усладой; левое, старица, теряется за лесистым островом, с каждым годом мелеет, забивается илом и песком, зарастает тальником. Нижний конец острова лежит южнее Услады. Там оба русла соединяются, река становится шире, мощным своим течением как бы раздвигает берега. В весеннее половодье рукава сливаются в одно сплошное море, от острова остаются незатопленными только несколько высоких бугров. Снежная зима тоже напоминает половодье. Ветер облизал глубокие сугробы, подровнял низкие берега острова с замерзшей рекой, и уже не поймешь — где матерая Волга, где старица, перед глазами сплошной белый снежный разлив.

Услада, на правом берегу, стоит против середины острова. По утрам из-за Волги, из-за высоких осокорей на островных буграх выкатывается схваченное железным морозом, неярко раскаленное солнце. Лишенное лучей, словно огромный багровый глаз без ресниц, оно обходит кругом острова и в полдень, не мигая, повисает прямо над Усладой. Тогда сугробы у дворов начинают ноздриться, как хорошо пропеченное тесто, и блестят сверху масленой коркой. С крыши нет-нет да и прошумит, звучно шлепнется подтаявший пласт снега. Ненадолго пригрев село, солнце сползает за гору, в лес, и, подозрительно прищурившись, глядит на Усладу. Горные снежные лысины над селом — там, где вырублены заросли дубняка, берез и елей, — окрашиваются густыми красными потеками. К ночи темный холод все сковывает намертво. Из лесных горных трущоб спускаются голодные продрогшие волки, подвывают где-то за околицей. Вихрится, метет, брызжет колючим снегом ветер. И только перед рассветом поднимается над Усладой неяркая ущербная луна, льет на сугробы, на спящее село зеленоватое равнодушное мерцание.

Усладу будит скрипение колодезного журавля: нагорным жителям далеконько ездить за водой на Волгу, и они пользуются колодцами. На утреннем морозе барабан и цепь скрипят по-особенному пронзительно. На этот звук откликается скотина: мычат коровы, блеют овцы, звонко ржет застоявшаяся лошадь. Распахиваются чьи-то ворота, из труб начинают кудрявиться первые завитки синего дыма. И вот уже тянется на гумно за кормом подвода. Появляются прохожие, прикрывая варежкой зябнущее лицо. Из изб выскакивают ребятишки, бегут в гору, к школе, потряхивая сумками. Сторож Федосеич, постукивая на ступеньках крыльца палкой, громыхая замком, открывает сельсовет. Но еще все — и дома, и гумна, и сараи, и редкие деревья возле дворов — плавает в морозной дымке, опушено седым инеем.