Чтение онлайн

— А они?

— Страсть недовольны! Сам, говорят, важную газету читает, а от нас в тайне держит…

Пастух огорченно хлопнул себя по лбу:

— Верно! Нехорошо…

Сторож усмехнулся, взял новое лыко.

— Что… тю-тю!.. муху убил? Здорова? То-то и есть. Сами в курсе, а люди пусть в темном лесу.

— Забыл, Федосеич! Спасибо, что надоумил. Обязательно соберу народ, почитаю.

— Собери. Хорошее слово никогда не опоздано послушать.

— Это уж после выборов… А завтра, — беспокоится пастух, — ты хорошенько на собрание наряди.

— Постараемся. Три целкаша жалования отваливают. За шесть месяцев накопилось. Да вот лаптями сколько зашибаю… Тут… тю-тю!.. есть за что постараться.

Гасилин возвращался из Совета возбужденный, довольный своей победой в споре с Успенцевым. Шел он торопливо, не глядя под ноги, часто сбивался с дороги в сугроб, довольно бормотал сам с собой: «Вон как, значит, слушали под окнами люди, интересуются… А почитать им газету надо, это верно».

Он проходил в это время мимо избы Тулупова, приостановился и подумал: «А чего до окончания выборов откладывать? Вот зайду сейчас к Тулупову и почитаю. Глядишь, и соседи к нему соберутся».

Он хотел было уже свернуть с дороги, но тут увидел, что на крыльцо к Тулуповым поднимается Али Гафаров, одетый в длинную поддевку, с каким-то большим свертком под мышкой, завязанным в пестрый женский платок. Гафаров громко постучал. Ему открыл дверь Авдей, вышедший без пиджака, с непокрытой головой. Они о чем-то перемолвились и скрылись в сенях.

— Та-ак! — протянул Гасилин, сплюнул сквозь зубы и пошел своим путем.

Гафаров вошел в избу смело, снял черную каракулевую шапку, оставшись в ковровой тюбетейке на бритой голове. Он метнул по стенам быстрыми, все на лету схватывающими глазами, сразу же нашел гвоздь и повесил шапку. Потом шагнул к столу, положил тяжелый узел, заулыбался, шевеля рыжими, густыми бровями:

— Мировой явился делать. Прошлым раз зря обидел тебя. Нельзя было… Народу много, сплетням начнут, шалтай-болтай. Вот — принимай, хозяин. Тут все — и на рубашкам и на кофтам…

Елена Степановна, зардевшись, потянулась было к узлу, но глянула на мужа и остановилась. Авдей сидел, опустив глаза, левая щека у него дергалась — признак слишком знакомый, не предвещавший ничего доброго.

— …И тебе с хозяйкам хватит и ребятишкам. Дело к весне идет, нарядам нужны. Нам все понятно, — продолжал Гафаров.

Он хотел сесть рядом с Авдеем, но тот поднял голову и посмотрел так, что Гафаров невольно попятился от стола.

— Сколько же будет стоить покупка? — глухо спросил Тулупов.

Кооператор приложил обе руки к груди:

— Э, сердце, зачем будем сейчас считать? Время придет — цену скажем.

— Нет, я сейчас хочу знать, — настойчиво, с угрозой в голосе сказал Авдей. — Может, не по карману придется. У меня денег мало, стройку затеял.

Гафаров сдернул с косяка счеты, выхватил из-за уха карандаш:

— Хорошо, — я буду на счетам класть, ты карандашом проверяй. Дело порядком любит. Считать — сейчас, а отдавать — когда деньгам накопишь. Честным людям верим…

Авдей поднялся, взял у него счеты:

— Не трогай. У меня счеты правильные. Они тебе не подходят.

В темных глазах Тулупова загоралось бешенство, руки он держал опущенными по швам, и Елена Степановна со страхом заметила, что он, пошевелив пальцами, сжал кулаки. Гафаров шаг за шагом отступал к порогу.

— Значит, купить пришел, продажная душа?! — еле слышно проговорил Авдей.

Он резким толчком отодвинул мешавший ему стол. «Ой, ударит! Сейчас ударит!» — испугалась Елена Степановна. Но Тулупов сдержался, разжал кулаки, отвернулся и, глядя в простенок, сказал жене:

— Подай ему шапку.

Она стащила с гвоздя каракулевую шапку, торопливо шепча: «Вот дела, господи, вот дела». И Гафаров чуть пригнул голову, чтобы хозяйке было удобнее прикрыть ее шапкой.

— Подала? — спросил Тулупов, не оборачиваясь.

— Подала, Авдей Пахомыч.

После этого Тулупов взял узел, прошел к порогу, ударом ноги распахнул дверь, швырнул узел в сени и приказал Гафарову:

— Иди! И забудь сюда дорогу. И помолись своему богу, что шея осталась не свернутой. Иди, ворюга аршинный!

Гафаров, сутулясь, словно ожидая, что его ударят вслед, выскочил за дверь.

В избе некоторое время молчали. Потом Елена Степановна сказала со вздохом:

— Чего от добра отказался?

— Не от добра, а от дерьма, — ответил Авдей.

— Так ведь не даром. Уплатили бы.

— Встанем к прилавку в общий черед и купим. И больше мне об этом не упоминай. Слышишь?

— Слышу, — подтвердила жена.

— Ты у меня умная, — уже спокойно закончил Тулупов.

Наутро, еще не рассвело как следует, Федосеич, покрякивая от морозца, ходит по Усладе, дубасит толстой палкой по ставям, дверям и завалинкам, звонко кричит:

— Выходи на перевыборный сход! Кончай… тю-тю!.. святковать, уже и Новый год проводили.

У дворов, что побогаче, он неохотно стукнет раза два палкой, скажет что-нибудь и отойдет, бормоча:

— Этому хоть и не объявляй, придет. У них — свои нарядчики.

К самому бедному жителю, которого особо необходимо зазвать на собрание, Федосеич заходит в избу и постукивает о порог концом палки:

— Хозяин!

— Я хозяин, — отзывается крестьянин из подполья, где перебирает засыпанную на зиму картошку.

— Ты хозяин! — передразнивает сторож. — Кто хозяин, так к Совету пошел хозяйничать, а ты… тю-тю!.. выходит — не хозяин, а нерадивый работник. Иди руку поднимать.

— Чего ее поднимать-то? Прошлый раз поднимали, кого подняли? Олешку Окулова? Вот то-то работничек!