Чтение онлайн

С утра Успенцев направился к Алексею Окулову. К приезду начальства председатель успел привести себя в благообразный вид: подровнял русую бородку; подправил кружало на голове; хмельного со вчерашнего дня не принимал. Но в избе все та же неприглядность. В пазах, во мху, шуршат тараканы, из-под двери дует, босоногой ребятни — не счесть, в зыбке надрывается маленький, а хозяйка, кажется, опять беременна, — ходит сердитая, приезжему не рада.

У инструктора сразу защемило под ложечкой, захотелось поскорее кончить усладовские дела — и домой, в теплую, чистенькую квартирку, к молодой, опрятной жене.

— Не взыщи, Василий Никодимыч, — извиняется Окулов, — угощать по твоему вкусу нечем. Потолкуем натощак.

— Спасибо, я позавтракал. — Успенцев жалостливо морщится. — Третий год я к тебе, Алексей, езжу, а перемен не вижу… Неужели не можешь на ноги подняться?

— Э, — усмехается председатель, — ребятишек не успеваю подымать. Подыму, а обуть не во что. Да и к чему? Нынче босому больше почета.

— Глупости ты говоришь, и никак я из тебя эти глупости не выбью, — с трудом сдерживая раздражение, поучает Успенцев. — Мы как раз к тому и ведем, чтобы босых не было.

Хозяйка громыхнула у печки заслонкой, отозвалась:

— Для этого надо в земле покопаться, а он избаловался. Куда легче — в начальниках, на дармовщинку!.. — Сказав это, она вышла и больше уже не возвращалась в избу.

«Верно. Оттого и бедность, — тоскливо подумал Успенцев. — А Филипп рук не жалеет, копается, вон у него какие пальцы толстые и черные. У Силаева — одна голова, у Окулова — другая. Это уж — от природы». Вслух инструктор осторожно спросил:

— Действительно, не засиделся ли ты в председателях, Алексей? Собрания да заседания… Вот и запустил хозяйство.

— Значит, нехорош стал? — обиделся Окулов. — Три года хомут обминал, а теперь — по шапке? Другому-то в обмятом легче будет ходить?

— Не в том дело… При такой бедности нетрудно и самостоятельность потерять… Ты зажиточным-то не очень потакаешь?

— У меня не разгуляешься! — похвалился Окулов. — Если, случится, и посижу с богатеньким за одним столом — правду все равно в глаза выскажу. У меня в селе порядок. Иждивенцам тоже не даю лишнего рот раскрывать. Нечего у государства побираться, сам о себе позаботься. А хозяйство свое, верно, я из рук выпустил. Признаю! Не разорвешься, Василий Никодимыч.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Успенцев.

Окулов раздумывал, пощипывая бородку: «Или — бросить все к черту? Надоела эта канитель. И правда, не нагулять бы какую неприятность». Но тут он поежился. «Значит, с весны выезжай, как и все, в поле? Надрывай за сохой живот? А с чем выедешь? Ни сбруи, ни семян…» И Алексей неуверенно пробормотал:

— Помощника бы мне… Заместителя…

— У тебя есть кто-нибудь на примете? — заинтересовался Успенцев.

— С Гасилиным толковал… Пастух тут у нас такой!..

У инструктора отлегло от сердца. Это же хорошо, сразу забота с плеч свалится. Волком рекомендует Гасилина в Совет, ему и быть заместителем председателя. Все-таки молодец Окулов! Вот что значит накопить опыт на советской работе! Вдвоем они потянут. Теперь за Усладу можно быть спокойным. Успенцев достал из портфеля блокнот, торопливо записывал, спрашивал:

— Ну и что тебе ответил этот Гасилин?

Окулов тоже повеселел, приободрился:

— Немного ломается. Кажется, сам в председатели метит. Ну, ему нельзя. Круто берет. Таких дров нарубит! Готов полсела в кулаки записать.

— Это мы с ним побеседуем… А сумеем его провести?

— Проведем, — заверил Окулов. — Вот Анку, бакенщикову внучку, труднее будет. Ославила она себя, с парнем спуталась…

Но бакенщикова внучка Успенцева не интересует. Не в ней дело. Он прячет блокнот, захлопывает портфель:

— На том и порешили, Алексей. В вике нас похвалят.

Хлопот у инструктора еще много. Надо побродить по Усладе, с беднотой потолковать. При случае за Гасилина слово замолвить, чтобы дружнее голосовали.

Рассуждал Успенцев подчас правильно. Но странный был у него характер. Обдумает дело. И вдруг засуетится, забудет все, и подхватит его, закрутит какая-то неожиданная волна. Он даже не плывет, а барахтается, только бы не захлебнуться. Так случилось и на этот раз.

К беднякам Успенцев не попал. Его останавливали на улице зажиточные хозяева, зазывали в дом. Беседы вели степенные, мудрые. В доме у них — истовость, радующий глаз достаток. Инструктор вспомнил избу Окулова, страдальчески поморщился. И уже не хотелось ему лезть в низенькие лачуги, вести нудные разговоры, сочувствовать, вздыхать. А крепкие хозяева говорили с Успенцевым громко, бодро: «Ты дай мне в поле размахнуться! Все у нас будет. Пастух Гасилин парень дельный, только слишком круто гнет через коленку, нищету насаждает».

Проходя по одной из задних улиц, Василий Успенцев увидел картину, затронувшую его до самой глубины сердца. На чьем-то заваленном сугробами огороде Филипп Силаев, одетый в хорошо знакомую Успенцеву бекешу синего сукна, вместе с Яшкой, в легкой полуподдевке, с трудом перетаскивал по снегу длинный плетень. Им помогал какой-то низенький суетливый мужичок в дырявой шубенке. «Вот те и кулак-воротила, лазает в снегу, как медведь», — подумал Успенцев и подошел ближе.

— Что вы тут делаете? — спросил он.

— А ты не мешайся, проезжий человек, — ответил юркий мужичок.

— Как это не мешайся? — добродушно улыбнулся Успенцев. — Я представитель вика, мне все надо знать. Ты сам кто будешь?

— Здешний житель Корнил Яковлевич Лущилин. Вот — миром делим соседскую тяжбу, переносим плетень на прежнее место. Недогадка получилась. Чего еще?..

— Да ничего особенного. Заинтересовался.

Успенцев посмотрел на Филиппа. Тот стоял, утонув по колена в сугробе, потный, одышливый, какой-то виноватый; Яшка, ухмыляясь, тер варежкой прихваченный морозом нос.