Чтение онлайн

И все-таки сплетни резали слух, Симеон чах на глазах, он ходил как в воду опущенный. Борис успокаивал и подбадривал его. Настали времена, когда Борис не считал для себя зазорным похлопывать свою бывшую жертву по плечу. Теперь они стали вроде как сообщниками.

– Чего полы носом скребешь? – говорил ему Борис. – Ничего тебе не грозит. Эти слухи – пустой звон без письменного подтверждения знающих людей вроде меня и Лены. Взять меня, так я ничего подтверждать не собираюсь, как, впрочем, и опровергать. Пусть себе треплются. Собака лает – караван идет. Так же, я уверен, считает и Лена.

Елена Александровна вообще никак не считала, она была далека от этих мелочей. Ей исполнилось тридцать лет. В свои тридцать она ничуть не подурнела, даже расцвела. И тут произошло событие, которое послужило отправной точкой превращения Елены Родионовой в одну из самых богатых женщин Киева и всей Украины, за исключением, конечно, коррупционеров из верхних эшелонов партийной власти. К слову, с ними Родионова не собиралась конкурировать. Ей больше нравилось с ними дружить.

В этот год к ней через посредников обратился человек, известный в преступном мире Киева как король контрабанды Ростислав Строка. Как человек дальновидный и проницательный, он без особого труда разглядел в Родионовой ценного партнера. Глаз Ростислава Строки был наметан. В руках Родионовой он увидел ключ от сокровищницы, которая, по его расчетам, должна была приумножить его капиталы.

Контрабандный бизнес Строки схематично состоял из замкнутой цепочки. Из СССР Строка вывозил ворованные цветные металлы, реализовывал свой товар перекупщикам в Румынии и Польше. Те толкали товар дальше, в Германию. На вырученную валюту, а платили Строке за каждый килограмм половину от его реальной мировой стоимости, он приобретал газовое и огнестрельное оружие и вез обратно, в СССР, где диктовал свою цену как монополист. К своему «экспорту» Строка хотел добавить еще одну статью… Партнеры за границей уже давно интересовались станковой культовой живописью, ранней иконописью русского православия, предлагали большие деньги за темперу на дереве с ликами святых.

Перед тем как обратиться к Родионовой, он узнал о ней очень много.

– Я пришел к вам по делу, – улыбнулся Строка, когда вошел в ее кабинет. Он не ошибся. Родионовой было по душе его предложение. Наконец ей подвернулось живое дело. Родионова формировала партии товара. Строка расплачивался наличными. Уже после первой поставки нового груза через ангажированных послов он не мыслил своего бизнеса без Родионовой. Она наладила бесперебойный приток икон. Строка забросил контрабанду металлами и переключился на искусство. Заниматься им было намного легче, оно действительно весило гораздо меньше, нежели железо, а стоило зачастую намного дороже.

Клапан из СССР на Запад был открыт. Ценности стали уплывать рекой. Скоро Строка обнаглел настолько, что посчитал проценты посредников бессмысленной тратой. Он вызвался сам, без сообщников с диппаспортами, сопровождать груз из реликвий не только до кордона, но и до заказчиков. Все получилось. Он не признавал козьих троп, так как умел договориться с таможней. Так продолжалось четыре года. До тех пор, пока в приграничных городах не появился рэкет. Это случилось в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году…

Строка возвращался из Словакии, навьюченный под завязку. Рэкетиры встретили грузовики на узкоколейной закарпатской дорожке неподалеку от ужгородского Чопа. Строка погорячился, когда полез на рожон. Эти молокососы жили по своим понятиям. Щелкнув затворами, они предупредили, что не будут шмонать колонну, если им заплатят. А если не заплатят, то они подожгут машины. Строка заплатил, пообещав вернуться. Рэкетиры в ответ улыбнулись:

– Когда будешь возвращаться, захвати портмоне. Шоб скорей тебя увидеть, придержим один грузовичок здесь. А не вернешься – утопим его вместе с барахлом в Уже.

По приезде в Киев Строка оставил ящики со своим импортом на хранение у Родионовой, а сам сколотил дружину из тринадцати человек, вооружил их до зубов и отправился на разборы в Чоп…

Ему не суждено было вернуться. Стычка с рэкетирами была кровавой. В Киев вернулись восемь молодчиков Строки. И сразу же явились к Родионовой рассказать о случившемся. К тому моменту она уже знала, что в ящиках было оружие, и не раздумывала над тем, кому оно теперь принадлежало. Коль Строка доставил нереализованный товар ей, то, следовательно, тут и думать не надо.

Уголовникам Строки она сказала, что оставляет их у себя на содержании. Но охотники присвоить товар нашлись в лице клиента Строки – скупщика оружия. Подстрекаемый дружками, он хотел взять товар бесплатно и в случае отказа угрожал расправой.

Стоящая на довольствии у Матушки бригада уголовников понадобилась как нельзя кстати. После одной маленькой дырочки во лбу торговца оружием на товар больше никто не претендовал. Это было первое убийство, на которое Родионова дала санкцию. С этого дня ее жизнь стала подчиняться законам, не просто далеким от гуманизма и христианских заповедей, а идущим вразрез с общепринятой моралью. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, когда она впервые произнесла:

– Этого человека надо устранить.

Борис ужаснулся, когда услышал эти слова от нее. Он не стал говорить с ней при чужих людях, но сказал наедине:

– Ты что, спятила?! Ты же превратилась в убийцу. Это уже не игрушки, с тобой творится что-то неладное. С кем ты повелась? С урками…

– Пустота… – сказала она. – Жизнь такая, будто это не моя жизнь, а я лишь созерцаю чью-то чужую жизнь со стороны, и я не знаю, чем заполнить эту нишу.

– Твои жизненные искания отнюдь не мешают тебе влезать в грязь.

– Человек хоть раз в жизни должен провернуть крутую аферу, чтобы почувствовать себя хозяином положения. Я ни от кого не завишу. Я освобождаю сама себя от всякой зависимости. Пусть провал, но я успею насладиться мгновением, увижу, на что я способна. А тебе не интересно, сможешь ли ты растревожить стоячее болото?

– Не будешь зависеть?! Ты всегда будешь зависеть от обстоятельств.

– Ты просто смирился с этими самыми обстоятельствами, а я не хочу. Этим отличается обыватель от творца. Я призналась сама себе, что в моей голове есть такие мысли и что я их не боюсь, а ты можешь признаться?