Лавровы
Шрифт:
— Юрочка! — говорила мать, указывая глазами на возчика. — Ты не должен так разговаривать с матерью.
В руке она все еще держала поднос.
Возчик, сложив все вещи к подъезду, неожиданно вступился за Клару Андреевну:
— Нехорошо, гражданин! Это вам мамаша. Мамашу жалеть надо.
Клара Андреевна заулыбалась, но немедленно же стала защищать Юрия:
— Он очень болен. Он страшно устал и с ног валится. Я сама пойду, Юрочка, сама.
— Да уж я пойду! — воскликнул Юрий и встал с корзины.
— Нет, уж я теперь пойду! — заспорила мать.
— Ты хочешь злодея из меня сделать? — шипел Юрий. — Я не злодей. Я пойду!
Они спорили бы еще долго, если бы Клара Андреевна вдруг не испугалась, что пропадут вещи. Пока она пересчитывала узелки, Юрий вошел в подъезд и поднялся по лестнице в третий этаж. Он стучал в дверь, обитую драной клеенкой, до тех пор, пока наконец не услышал голос:
— Кто там?
Через несколько минут возчик втаскивал вещи в квартиру Жилкина. Клара Андреевна суетилась, стараясь одновременно и поздороваться с Жилкиным, и уследить за возчиком, и сообразить, сколько хлеба надо отрезать за доставку вещей с вокзала.
Жилкин неподвижно стоял в прихожей. На нем был пиджак, надетый на рубашку без воротника. Штаны висели на ногах, как шаровары. Волосы и борода были у него совсем седые.
Клара Андреевна принялась развязывать один из узелков, заслоняя его всем своим ссохшимся телом. Она не хотела, чтобы возчик и Жилкин видели содержимое узелка. Придав лицу невинное выражение, она отломила кусочек хлеба и протянула его возчику.
— Это за такой-то конец! — рассвирепел возчик.
Юрий выдернул из узелка буханку фунта в три весом и, прежде чем мать успела ахнуть, сунул ее возчику. Тот поблагодарил и ушел. Клара Андреевна хотела закричать на сына, но сдержалась. Она научилась сдерживаться.
— Где поднос? — забеспокоилась она. — Юрий!
Поднос лежал на корзине: она сама положила его туда.
Клара Андреевна сообразила, что пришло время вступить в какие-нибудь отношения с хозяином квартиры.
Старик Жилкин сказал, растерянно мигая глазами:
— Ну вот, вы тут уже сами распоряжайтесь — Наташи нету.
— Мы так благодарны вам за приют! — ответила Клара Андреевна. — Я буду помогать Наташе по хозяйству. Наташа скоро вернется?
— Нет, она не вернется, — перебил Жилкин.
Он в письме не сообщил и теперь не сказал, что Наталья Александровна, его жена, умерла уже больше года тому назад от истощения. Он знал, что если заговорит об этом, то заплачет, а плакать он не хотел.
— А Григорий тут? — спросил Юрий.
Жилкин в ответ только махнул рукой.
— А Надя?
Жилкин молча отмахнулся и от этого вопроса.
— Вы тут один? — воскликнула Клара Андреевна. — Как же вы управляетесь? Бедный!
В квартире было явно неблагополучно, и это успокоило Клару Андреевну. Она привыкла считать Жилкиных людьми преуспевающими и за это ненавидела их и винила во всех несчастьях, которые с ней случались.
А тут, оказывается, и Жилкина подшибло. Впрочем, Клара Андреевна по обыкновению не задумалась над тем, почему ненависть мгновенно сменилась в ней любовью.
— Я сейчас вас накормлю! — заявила она. — Посмотри, Юрий, ведь он же с ног валится! — Она указала сыну на Жилкина. — Он еле стоит. — И она начала распаковывать вещи, чтобы наскоро приготовить еду.
Жилкин с особенной энергией уничтожал белый хлеб. Когда он насытился, Клара Андреевна осторожно задала ему давно заготовленный вопрос:
— Вы не знаете, где теперь Борис? Я от него с самого отъезда не имею известий.
— Наташа умерла, — отвечал этнограф и заплакал.
Клара Андреевна тоже заплакала, вспомнив о муже.
Минуты три они плакали так — каждый о своем. Потом Клара Андреевна повторила вопрос:
— А Борис где?
В дверь с черного хода кто-то застучал.
Клара Андреевна, вскочив, сама бросилась отворять. Она двигалась так энергично, словно ей было двадцать лет и она не совершила только что утомительнейшего переезда.
А Юрий уже спал в кабинете на кожаном диване.
С черного хода стучалась женщина, которая вела хозяйство Жилкина. Она явилась готовить обед. Клара Андреевна прогнала ее и вернулась к этнографу. Она видела, что в этой квартире никто не помешает ей взять власть в свои руки.
— Где же Борис? — спросила она.
Жилкин отвечал:
— Борис — большевик. Он секретарь Клешнева.
Клара Андреевна затихла, не зная еще, как отнестись к этому сообщению.
— Этот Клешнев! — воскликнула она наконец. — Я всегда говорила, что он негодяй.
Клешнев, о котором она только что впервые услышала, мгновенно стал для нее таким же виновником ее несчастий, каким был до того Жилкин.
Жилкин, совсем как прежде, развел руками:
— Он убежденный человек. Трудно сказать, он хороший или плохой... Теперь ведь все нормы утеряны...
— Господи! — воскликнула Клара Андреевна. — Я понимаю — Борис. Он давно высказывал такие взгляды, он давно большевик и даже пошел добровольцем на войну и был ранен. Он давно ненавидел немцев. Но Клешнев! Почему Борис — секретарь этого негодяя? При его-то талантах! Это ужасно.
Жилкин не уловил путаницы в ее словах: ему было не до того. Он хотел рассказать теперь о сыне и дочери, но не смог: снова заплакал.
Потом он поднялся, вынул из кармана воротничок и стал прицеплять к рубашке.
— Мне надо в Балтфлот, — объяснил он, — на лекцию... Оттуда — в университет... Это... а...
Когда он ушел, оказалось, что Клара Андреевна страшно устала. Энергия оставила ее, и она вновь превратилась в маленькую, ссохшуюся старушку. Она с места не могла сдвинуться. Все у нее болело: руки, ноги, живот, грудь.