Чтение онлайн

Осмотрев подвал с грязными потеками на стенах и ржавыми инструментами, агент сказал: достаточно. Но на лестнице он помедлил, залюбовавшись резными желудями, и погладил стойку перил, словно раненого зверя, для которого лучшая участь — скорая смерть.

— Ну? — спросил Говард, потирая руки. — Чем меня порадуете?

По четвергам, когда Джулия уходила в клуб, Говард отправлялся на прогулки и приносил домой всякий хлам, который складывал в подвале, — то кованое кресло-качалку, то картину маслом (собака курит трубку), то печку-голландку с прилаженными к ней оленьими рогами, то тумбочку, украшенную морскими раковинами, то пластмассовый бюстик Либераче, [31] который водрузил на ярко-зеленое игрушечное пианино. В один из четвергов Говард притащил две пары ржавых санок, найденных в куче мусора.

— Пойдем кататься на санках! — пообещал он близнецам.

— Весна на улице, папа, — буркнул Джулиус, уставившись в телевизор. — Еще год снега не будет.

— Лучше б спасибо сказал! — огрызнулся Говард.

После того ужасного Рождества Джулиус и Маркус стали воспринимать отца как шута. Они посмеивались над его линялым свитером и замызганными брюками цвета хаки. Не считая вылазок по четвергам, Говард отваживался выйти из дома лишь за банкой тунца или компота, как когда-то его отец.

— Жратва у нас тюремная! — возмущался Маркус.

— Мы и есть в тюрьме, — бормотал Джулиус.

По четвергам Уилл просиживал на кухне допоздна, ждал, когда вернутся родители. Возможно, это были отголоски раннего детства, когда он тосковал без них. А может быть, в такие вечера семья казалась ему особенно хрупкой, уязвимой. Джулия возвращалась окрыленная, но всякий раз улыбка сходила с ее лица, когда в дверь вваливался Говард, — с пустыми глазами, таща очередное старье.

— Мам, что сегодня слышала интересного? — спрашивал Уилл.

Или:

— Что нашел, папа?

Родители отвечали немногословно, но их трогала забота Уилла, ведь он никогда не ложился спать, не дождавшись их.

В один из таких вечеров, когда родители уже легли спать и дом затих, Уилл почуял запах паленого.

Первым делом он проверил духовку, но ее уже несколько недель не включали. Зловещий душок тянулся из комнаты Маркуса. Стертая дверная ручка не поворачивалась. Уилл бросился на кухню за шампуром и взломал замок. За дверью, в углу комнаты, окутанная белым дымом, тлела толстая стопка комиксов. Маркус мирно посапывал под индейским одеялом.

Уилл сдернул одеяло с Маркуса и набросил на комиксы. Сквозь ткань просочился дым, и пламя потухло. Уилл грубо тряхнул Маркуса, но тот не просыпался.

— Маркус! Вставай! Пожар!

Маркус будто не слышал, но вдруг так раскашлялся, что проснулся.

— Ты заснул с сигаретой?

— Нет, что ты, — ответил Маркус, глядя на окурок, зажатый в крючьях протеза.

На глазах у брата Уилл завернул стопку комиксов в одеяло, скрутил покрепче и выбросил за окно, под дождь, барабанивший по крыше тысячами быстрых пальчиков.

— Мои комиксы! — кричал Маркус.

— Они же горят, балда!

— Они стоят кучу денег — или будут стоить. — И Маркус рассказал брату о своем плане сколотить миллион на комиксах.

Уилл напомнил Маркусу, как тот загорелся, сидя у костра.

— С тобой это уже не в первый раз.

— Вот так мне везет, — хмуро ответил Маркус.

Уилл оглядел комнату, ища отгадку, что творится на душе у брата, и взгляд его упал на плакат, изображавший индийское божество с головой слона.

— Кто это? — спросил Уилл.

— Папа в мусоре нашел… Это Ганеша, защитник дома, — объяснил Маркус. — Отец отрубил ему голову, а вместо нее приставил слоновью… Иногда мне кажется, что мы с ним похожи.

Уилл смотрел, как улыбка сходит с лица брата.

— Ты ведь не пытался убить себя, Маркус?

— Убить себя? — Маркус вытаращил глаза. — Нет. Я хочу разбогатеть, когда вырасту. — Он глянул в окно. — Не на комиксах, так на чем-нибудь еще. Я твердо решил.

Маркус поднял протез, зажал между крючьев новую сигарету, но вдруг задумался, вспомнив, что никогда не курил при старшем брате. Он со вздохом щелкнул зажигалкой. Уилл заметил на ней гравировку: SEMPER FIDELIS. [32] Маркус носил куртку защитного цвета и собирал армейские нашивки. В глубине души он чувствовал связь между военной формой и своим протезом: одно облагораживало другое.

Дождь забарабанил сильней. Маркус затянулся и с тревогой глянул на Уилла:

— Что ты им скажешь?

— Ничего, — ответил Уилл. — Они же с ума сойдут от ужаса.

— С ума сойдут? Они и так с приветом. Знаешь, иногда мне кажется, будто мы с Джулиусом приемыши.

Уилл невольно улыбнулся:

— Оба сразу? С чего бы?

— Я их совсем не понимаю. Будь они нашими настоящими родителями, мы бы понимали их заскоки, разве нет?

— Балда ты, Маркус, — у тебя мамино лицо и волосы.

— Эх, жаль, что я не приемыш, — вздохнул Маркус.

Уилл промолчал. Усыновление объяснило бы ему многое, и все же эта мысль пугала его.

Поездка миссис Причард в Рим оказалась сущим кошмаром: жара адская, от бензиновой вони не продохнуть. У фонтана Треви ее обступили темноглазые женщины с орущими детьми и прижали к ограде, заставив бросить горсть монет. На площади Святого Петра она отстояла бесконечную очередь в Сикстинскую капеллу, но из-за разболевшейся шеи и опухших ног ей стало не до красот. Куда ни глянь — всюду патлатые американцы с пацификами на рубашках. Не впечатлил ее и Колизей. Будь Венейбл жив, он ввернул бы пару историй о Цезарях или Борджиа и привел бы ее в нужное настроение.