Кувырков
Шрифт:
— Ну да, вы, вы, вы. Чего вы очами-то так лупаете? — Вы.
— Я очами лупаю? Я напршикшил?.. Позвольте же мне вас спросить: кому я когда-нибудь напршикшил?
— Кому? Да мне сто р'aзы, як не больше, аж даже жизни своей не рада была.
Кувырков вдруг встал и перекрестил Кордулию.
— Нечего, нечего меня крестить, меня уже ксендз крестил, — отвечала Кордулия.
— Нет, он вас плохо крестил, — я вас перекрещу. Разве вы можете это сказать, чтобы я, я напршикшил? Вы после этого пустая женщина.
Кордулия Адальбертовна расхохоталась и разъяснила Кувыркову, в чем дело.
Статский советник сконфузился, понял, что всю историю на именинном вечере, как и эту нынешнюю претензию свою, поднял не из-за чего, и, чтобы утешить фаворитку, пожелал примириться с Хржонжчковским.
И Хржонжчковский снова стал его другом и убедил его, что в родном языке Алексея Кириловича еще больше непристойностей, и спел ему песенку: «Куманечек, побывай, животочек, побывай».
— Довольно, — сказал Кувырков и добавил: — в самом деле, это черт знает что такое!
Чтобы подслужиться фаворитке, статский советник решил, что вперед зато ничего не будет читать по-русски, и прожил спокойно целые пять лет, но вдруг потом взял да и подписался на «Полицейские ведомости».
— Тут, — рассуждал он, — по крайней мере меня нечему будет тревожить.
И!.. о ужас, «Полицейские ведомости» нанесли Кувыркову еще более неожиданный и еще более несносный удар, чем благонравный поляк Хржонжчковский.
Месяца три Алексей Кирилович читал полицейскую газету и каждый день оставался ею совершенно доволен. Только объявления о молодых особах, желающих поступить к взрослым детям, да рекламы вдов, набивающихся угождать одинокому, немного смущали статского советника, и он собирался подать об этом записочку, но не подал ее потому, что прежде чем Алексей Кирилович привел этот план в исполнение, для него настал день, который он кончил так, как он не кончал еще ни одного дня своей жизни.
В десять часов утром этого рокового дня Кордулия Адальбертовна поставила на столике перед кроватью Кувыркова стакан кофе и положила листок «Полицейской газеты». Пропустив несколько глотков кофе, Алексей Кирилович принялся за чтение. На этот раз на целом листе газеты ни одна молодая особа не просилась к взрослым детям и ни одна молодая вдова не набивалась угождать одиноким. Кач тоже из своей неприкосновенной рамки не выскакивает: «добились, говорит, англичане, как угождать женскому полу», ну да что ж, с англичан нечего взять, а свои зато отлично молчат и хвост поджали.
— Что? Вот вам лысого беса здесь будет расписывать! — думает Кувырков.
Алексей Кирилович входил в приятное расположение духа. Он уже прочел, где продаются подержанные шубы, лошади, дома, скрипки, и совсем хотел сложить прочитанный листок, как вспомнил, что не просмотрел еще списка особам, прибывшим в столицу. Список был довольно велик.
— Эк их нанесло! — подумал Алексей Кирилович. — Таксы теперь нет, гляди еще говядина вздорожает. Ведь эти провинциалы жрут как черти.
А приезжих было множество со всех концов России, от запада и севера, и моря, из Астрахани, Архангельска, Минска, Тамбова, Пирятина, Орла, Харькова и Бог весть откуда. «Из Астрахани приехал некто Севрюгин, остановился у Рыбного рынка», — вычитал Алексей Кирилович и улыбнулся. «Капитан Ветров, у Пустого рынка». Экий прохвост, какую фамилию себе приспособил! Да еще с ветром-то жмется к пустоте… «Ветров у Пустого рынка». — «Однако это иногда выходит пресмешно!» — подумал Кувырков и пожелал продолжать делать свои сопоставления. «Из Харькова генерал Жеребцов и из Тамбова действительная статская советница Кобылина — остановились в Конюшенной», — вычитал он еще дальше и задумался.
— Что ж это такое? — подумал Алексей Кирилович. — Генерал Жеребцов ехал из Харькова, а г-жа Кобылина из Тамбова, и теперь вместе стоят в Конюшенной. Странно это что-то!
Начал Алексей Кирилович кидать это дело так и сяк, и вышло оно у него делом неладным. Он ходил, ходил по своему покою и наконец воскликнул:
— Да нет-с, позвольте: это даже совсем странно! Жеребцов с Кобылиной в Конюшенной!.. А позвать-ка ко мне Хржонжчковского.
— Слушай, — начал Алексей Кирилович, когда перед ним предстал Хржонжчковский — Кордулия говорит, что ты все можешь понимать?
— Все могу понимать, — отвечал поляк.
— Ну так вот, возьми же, когда ты ловок, раскуси!
И Кувырков передал ему полицейскую газету.
— Вот видишь, вот эти вот строки раскуси.
— Что ето такое?.. А, «Жеребцов с Кобылиной остановились в Конюшенной»? Самое ето?
— Да.
— Простейшее дело.
— Это разврат?
— И совсем же не разврат, а то: ето просто есть «русское направление».
— Что-о-о? — возразил удивленный Кувырков, никогда не слыхавший про такое новое направление бесполезных умов.
— «Русское направление» — это ж, можете видеть: больших чинов особы в лошадиных фамилиях поставлены в Конюшенной. Насмешки над особами… К социялистскому нигилизму все.
— М-м-м! — протянул, нечто смекнув, Кувырков.
— А то ж, что еще? — хладнокровно говорил Хржонжчковский.
— М-м-м-м! Так вот оно что! Да, ты прав, — проговорил Кувырков и крикнул: — Манишку! Скорей мне манишку!
— Эге-ге-ге! Так это вот это нынче каким путем проводится, — еще раз прошептал Кувырков и стал торопливо одеваться. По мере того, как Кордулия Адальбертовна привязывала к нему манишку, галстук и рукавчики, его как будто разбирало; он нетерпеливо вырвался из ее рук и, схватив листок газеты, побежал на Литейную к своему начальнику.
— Что с вами? — спросил начальник, увидя встревоженное лицо Алексея Кириловича.
— Вещи, ваше превосходительство, нешуточные, которых терпеть часа нельзя!
— Боже мой! Еще что такое? Чего еще нельзя терпеть?
— Жить нельзя.
— Кому?
— Никому скоро нельзя будет жить, ваше превосходительство!
— Отчего? Что вы такое говорите?
— От безнравственности, от разврата открытого, от литературного вольнодумства, которые ныне закрываются опаснейшею маскою опаснейшего, ваше превосходительство, нового направления.
— Ничего не понимаю! — пожав плечами, отвечал начальник. — У нас, конечно, есть еще это русское направление; но с ним пока еще нельзя кончить сразу: говорят, дух времени; что сделаете — национальность-с. Я говорил лет пять назад: Гарибальди положит у нас начало беспокойств, — душите Гарибальди, — не надо нам его национальных идей, — по-своему хотели, ну вот теперь и возитесь с национальным духом!
— А впрочем, — добавил он, — будем надеяться. У нас есть еще кому с этим переведаться. Но публичные канканы у нас запрещены; нумеров аршинными цифрами, вместо вывесок, на домах не пишут: что же вас смущает?