Кутерьма
Шрифт:
Обычное Иркино художество. Привлекла внимание Эдика подпись под рисунком, печатные разновеликие буквы:
Ломать голову Эдик не стал, а громко позвал:
— Фитюлька-а!
Ирка прибежала из кухни со щеками, вымазанными вареньем.
— Что, Эдинька?
Эдик сидел в кресле и вертел в руках рисунок.
— Расшифруй! Смысл сего до меня не доходит.
Ирка влезла брату на колени, удобно там разместилась.
— Как это — расшифруй!
— Что здесь написано?
— На картинке? — Ирка рассмеялась. — Неужели не понимаешь? А еще на втором курсе! Ясное дело: «пи-рат боится ху-ли-га-нов»! Понял теперь?
Ну, знаешь! Перад! Хлигны! — Эдик расхохотался. — С такой орфографией, Ирка, тебе на конкурсном экзамене верный провал.
— Что там экзамены! А вот они-то какие, наверно, страшные! — Ирка передернула плечами. — И теперь, знаешь, Эдик, уже Севка от нас отрекся. Вартан его избил, не говорит — за что, и между ними все кончено. Теперь нас — меня, Светку, Колю, Юрку и самого Вартана — и защитить некому. Просто жуть! И тебя не позовешь, тебя ведь никогда нет дома!
— От кого же или от чего вас надо защищать? — с улыбкой спросил Эдик, покачивая Ирку на своем колене.
Он любил младшую сестренку. Забавная, смышленая, этакая обезьянка с абсолютным слухом. Когда Ирка чистым голосом выводила самые сложные мотивы, да еще и слова запоминала, слегка их путая, товарищи Эдика говорили со смехом и неподдельным восхищением: «Ну и девчонка!»
Но вдруг улыбка сошла с его лица.
— Котенок! Да ты никак дрожишь? Тебе что, в самом деле страшно?
— Шутю я, что ли? — Ирка прижалась к брату. — Мне не до шуток. Вот сижу одна и как подумаю, как подумаю!
— Но чего ты боишься? Выкладывай немедленно!
Ирка подумала, еще немножко подрожала.
— А ты заведешь магнитофончик? Я песенки послушаю.
— Пока не расскажешь, ничего не заведу.
— Ну, тогда слушай, я тебе все тайны расскажу! — Ирка приникла к братнему пиджаку и, щекоча ему подбородок своими волосами, стала рассказывать.
Через полчаса Эдик вошел в кабинет отца.
— Послушай, милый предок! Я понимаю, что ты герр профессор и готовишься к лекциям или занят чем-то высоко научным, поэтому извини за вторжение. Но что-то мне это не нравится!
Профессор Колар снял очки, достал из кармана платок, протер очки и снова их надел. Был он грузен, мешковат, си дел за письменным столом сгорбившись.
— Изъясняйся, пожалуйста, понятнее. И это твое «предок»! Знаешь ведь, как я не люблю…
— Ребенок брошек! — воскликнул Эдик. — Ее кормят, одевают, даже учат музыке. Но ведь этого все-таки мало. Вот сейчас, например, я пришел из института, а эта обезьянка одна. Сидит и дрожит. Зиночка на этих излюбленных ею курсах кройки и шитья. Что, она не может днем их посещать, когда домработница здесь?
— Почему Ирочка дрожит? — Евгений Иванович нахмурился и стал подниматься с кресла. — И потом, прошу тебя, отзывайся о мачехе… почтительнее!
— Папа, я все понимаю! Ты, конечно, страшно занят, я тоже. Но ведь Зиночка не работает! Неужто она не может как следует присмотреть за дочкой? Сейчас, гляжу, Ирка вся вареньем перемазана, сама там в кухне угощалась. Но это все пустяки. Ужином я ее накормлю, если Зина до тех пор не вернется. Не за тем я к тебе пришел. Слышал бы ты Иркины странные речи! Сперва я думал, что она просто так болтает. А потом вижу, дело-то не такое уж пустяковое. Ребенок запуган!
Вечером Иркина мать, Зинаида Осиповна, встревоженно допрашивала Ирку. Ирка сидела на коленях отца и, болтая ногами, с расширенными глазами рассказывала о страшных злодеях, которые подстерегают их под каждым кустом.
На другой день, вернувшись с работы, Сурен пристально, с неопределенным выражением на горбоносом лице посмотрел на Вартана, игравшего с бабушкой в лото.
— Слушай, Вартан, ты мне друг?
— И ты мне друг! — с готовностью ответил Вартан, отыскивая глазами нужную картинку.
— А почему ты мне многое не рассказываешь?
Вартан заморгал:
— Что я тебе не рассказываю? Я тебе, папа, даже про это рассказал! Вот что Севка… помнишь?
— Да, за то доверие спасибо! — Сурен вздохнул и подмигнул Тине: «Выйдем!». В другой комнате он сказал ей вполголоса: — Произошла странная вещь. Я встретил во дворе профессора Колара, знаешь, отца этой маленькой смешной Ирочки?
— Ну, разумеется, знаю.
— Мы с ним вообще почти незнакомы, здороваемся при встрече. И вдруг он меня останавливает и говорит: «Простите, пожалуйста, ведь это ваш сын такой живой мальчик, брюнетик, дружит с моей дочерью?» — «Да, — говорю, — они постоянно играют вместе». Он говорит: «Так неприятно. Но я считаю вас своим долгом предупредить. И вообще посоветоваться…» — «В чем дело?» — спрашиваю. Пока он мямлил, с меня семь потов сошло. Думаю: чего опять Варташка натворил? А профессор говорит: «Есть подо зрение, что какие-то темные личности преследуют наших детей». — «Как, то есть, преследуют?» — «И сам, — говорит, — не знаю. Полагаю, что надо посоветоваться, обсудить, что делать…» Словом, Тиночка, он вечером к нам зайдет.
Часа через два вечером — Колар, Сурен, Тина и ее мать — сидели за столом в кухне.
Перед профессором остывал чай в стакане. Иногда он машинально прихлебывал, крошил в пальцах печенье. Пила чай одна Татьяна Константиновна. Сурен и Тина к своим чашкам не притронулись.
Когда профессор появился, Тина, стесняясь и розовея, предложила:
— Пойдемте на кухню. А то мальчика укладывают. Там можно громко разговаривать.
Улучила момент и шепнула мужу:
— Из-за тебя не в столовой. Ты же непременно раскричишься! А там Варташка…
И она оказалась права. Уже через десять минут Сурен мерил шагами пространство от газовой плитки до плотно закрытой двери и говорил громко и возбужденно:
— Что-то не то у нас получается! Убежден, что детям надо давать возможно большую свободу, запреты излишние вредны. Однако мы превышаем предел.
— Да, да, — кивал головой Колар. — Присмотр явно недостаточен. Ирочка у нас, конечно, избалованный ребенок. Все мы ее обожаем, все ей позволяем.
— Вы не обижайтесь, Евгений Иванович, — сказала Татьяна Константиновна, — ваша Ирочка такая милая, жизнерадостная девочка, поет чудесно, но ведь она постоянно бегает с перочинными ножиками. Раскрытыми!