Кумир
Шрифт:
Выпили до дна и Сергей с Нюрой, поблагодарили и пошли дальше.
Уже начало темнеть, когда они наконец отыскали эту улицу Тургенева.
И они нашли дом родственницы, где хмурый мужик, чего-то прибивая и не оставляя своего занятия, ответил сердито, что хозяйка им этот поганый дом два года назад продала за бешеные деньги и уехала к чертям собачьим. Куда? Я вам не адресное бюро.
– Ты не адресное бюро. Ты говнюк, - сказала Нюра.
Мужик опустил руки и изумленно спросил:
– Это почему же?
– По-человечески разговаривать надо с людьми, - объяснила Нюра.
– Ты думаешь, если ты баба, я не могу тебя охреначить молотком вот по баш-ке?
– задал вопрос мужик.
– Можешь, - обнадежила его Нюра.
– Еще как могу, - подтвердил мужик.
– Катитесь отсюдова!
Они медленно пошли.
– На вокзал?
– спросил Сергей.
– Подумаем.
– А что думать?
Нюра не ответила.
Она смотрела на одинокого приближающегося.
Приближающийся приблизился и приостановился, ожидая вопроса. Длинноволосый, высокий, задумчивый, лет сорока. Работник умственного труда, ясное дело. Может, писатель даже. Раз уж тут писательский поселок. Тот, с молотком, может, тоже писатель. Может, детский. Я скворечню прибиваю, птиц на лето поджидаю, прилетайте, птицы, к нам, я вам вдоволь корму дам.
– Как лучше к станции пройти?
– спросила Нюра.
– Прямо по дороге, потом направо.
– Мы тут к родственнице приехали. А она уехала, оказывается. Больше в Москве нет никого. Ерунда какая-то. И поздно уже. И жрать охота. Пустите переночевать. Платить нечем, денег нет.
– А у кого они есть, - улыбнулся работник умственного труда. Пойдемте.
Идти оказалось десять шагов.
– Танюша, у нас гости!
– добрым голосом закричал добрый человек, входя в сени деревянного дома, открывая дверь в дом и жестом приглашая гостей осчастливить.
Вышла женщина лет тридцати, черноволосая, с первого взгляда на цыганку похожая, тонкая, в джинсах и маечке; Сергей уважал женщин, которые дома не в халатах.
– И хорошо, что гости, - сказала она.
Сергей, пока раздевались-разувались, объяснил, что они муж и жена, что приехали к родственнице, долго плутали, замерзли, а она, оказывается... вы извините, мы рано утром...
– Нет проблем, - коротко заключил добрый человек.
– И давайте знакомиться. И - ужинать.
4
а тут тепло и сыро особенно с ранья
тут березка и рябина это родина моя
куст ракиты над рекою кто-то виснет на суку
и кукушечка кукует ему вечное ку-ку
– Тихо у вас, - говорила Нюра. Она без стеснения ела и пила вино, не заботилась, чтобы поддерживать разговор, а когда захотелось произнести слова, то сказала о том, о чем думала, а думала она, что хорошо было бы жить здесь. И она сказала об этом: - Тихо у вас.
– Уж с городом не сравнить, - сказала шестилетняя Катя, дочь.
– В городе и шум, и смог, в городе я просто задыхаюсь!
– Неужели?
– удивилась Таня.
– Она права, в городе после такого воздуха тяжело, - сказал добрый человек по имени Матвей и с фамилией Архангельский. А у жены его была почему-то другая фамилия - Антонова.
Они так и представились:
– Матвей Архангельский.
– Татьяна Антонова.
Тогда представились и Сергей с Нюрой.
– Сергей Иванов, - представился Сергей.
– Лена Твердижопко, - представилась Нюра. Усмехнулась.
– Шутка не удалась. Извините. Балабанкина. На этот раз не шутка. Ленка Балабанкина. Кличка Нюра. Когда как. По настроению.
– Сегодня какое настроение?
– спросил Матвей.
– Ленка. Сегодня я жрать хочу, согреться, спать хочу. Ленка Балабанкина хочет жрать и спать. Ленка.
После ужина пошли в комнату с дощатыми стенами и книжными полками по стенам - и пианино у одной из стен, на пианино кипы нот. Трудовой инструмент, значит, не мебель, значит, и не баловство. Расселись, помолчали. Телевизора не было.
– Хотите, сыграю?
– спросила Таня у Нюры-Лены. Та благосклонно кивнула.
Таня стала играть.
– Выпить бы еще, - сказала Нюра.
– Только водка, - извинился Матвей.
– Годится.
Матвей принес и поставил на дощатый самодельный стол водку, стаканы и блюдо с яблоками. Нюра налила себе полстакана, выпила. Потом еще полстакана, но сразу пить не стала, взяла яблоко, села в уголок, слушала игру Тани, отпивала водку, хрустела яблоком.
Сергей смотрел на играющую Таню и слушающую Нюру и размышлял: странно, две женщины - совершенно разные, а так похожи, чем-то внутренним, неуловимым... Им идет быть подругами, старшей и младшей, при этом ясно, что они никогда, ни при каких обстоятельствах не станут подругами, а если б они были сестры, то меж ними была бы вечная вражда-любовь...
Музыки было как раз в меру, чтобы не утомить даже тех, кто классику не любит, впрочем, и классика была облегченная, народу доступная, но Сергей почти ничего не узнал.
– Вы с гитарой, - сказала Таня Сергею.
– Играете?
Сергей впервые за сегодняшний день вспомнил, что он с гитарой и что он сочиняет песни.
Ему очень захотелось спеть этим людям. Они умны и интеллигентны. Они поймут его. Но он стеснялся Нюры. И Стас Антуфьев сегодня умер. Но, наверное, Стас Антуфьев на его месте спел бы, если б хотелось, не думая о том, что кто-то умер. Каждый день кто-то умирает. Он не глядел на Нюру, но та поняла его сомнения и сказала с неподдельной просьбой:
– Правда, в самом деле. Сбацай.
Сергей пошел за гитарой, которую оставил у порога. Пока расчехлял, пока настраивал - металлические струны после холода в тепле всегда надо подстраивать, а может, и синтетические, но он на синтетических не играет. Ему нужен достаточно жесткий звук, жесткий, но негромкий. Ритм. И четко слова.
– Как там было?
– спросила меж тем Таня Матвея - по-семейному, как про общее дело.
– В газете прочитаешь, - сказал Матвей, не желая личное обсуждать при посторонних. Но тут же спохватился, что может их обидеть.
– На похоронах Антуфьева был сегодня, - сказал он.