Ку-ку
Шрифт:
– Отвечаю по порядку. Зубчики у него выпали с помощью твоих соплеменников на Юго-Западном фронте в окружении… От цинги…
– Шшайсе!.. – Габи чуть не клюнула его своим горбатеньким носиком. – Ты
– дурак! Есть немцы и немцы!
– Ну-ну… ишь чувствительная!.. После войны Рост был конструктор по парашютам. Такой конструктор, каких не было…
– Откуда знаешь ты?
– Знаю. Он рассказывал, – объяснил Юрка. – Он парашюты обретал, а потом сам испытывал. Поняла?
В проходе взвгнул Котя. Ему нечаянно наступил на ухо какой-то дядя с газетой.
– О, майн армер хунд! – рванулась Габи к собаке. – Ему давали ухо! Майн либер! Ком – И тут же ощерилась на дядю: – Надо быть больше осмотрительной!..
Габи хотела ему еще что-то сказать, но Юрка потянул ее за рукав. Котя, поскуливая, перелег к окну.
– Вайтер, – велела Габи.
– Ну вот, – Юрка взял ее маленькую ладошку в руки и погладил, как бы прося прощения за дядю. – А на войне он десантником был. На нем живого места нет. Четыре раза в него ваши ребята попали, меткие…
– Что-о-о?! – Габи даже приподнялась с места. – Какие наши ребята?..
Котя вздернулся с пола и приподнял ухо.
– Тю-тю-тю! – замахал на Габи Юрка. – А ты, Котя, предатель. Она на меня нападает, ты ее кусить должен… Не тусуйся, Габи, сиди тихо. – Юрка надавил на ее худенькие плечи.
Габи нервно вывернулась, но села на место.
– Он совершил одно героическое дело?
– Тьму.
– Какое?
– Вот у него одна медаль «За отвагу» – знаешь за что? За отнимание оружия у трупов… Они отступили, а дело зимой было. – Юрка взглянул на Габи. Глаза у нее стали влажные. – На поле боя много оружия осталось. А поле все пристреляно. А без оружия отступить нельзя. Оружие бросить – командира расстреляют. Желающих вызвали. Рост пошел…
– Он имел приказ? – тихо спросила Габи.
– Сам. Командира пожалел. Тот его от штрафной роты когда-то спас. Рост подрался и финкой сухожилие одному парню перерезал. Командир тогда дело замял. Ну, вот он с ним сквитался… И потом еще Рост был уверен, что в него до смерти не попадут. У него чувство боя обостренное… Откуда пуля летит, чувствует… Интуиция…
– Я знаю: такое есть! Ва Дальше, – прошептала Габи.
– Он матери своей совсем с войны не писал писем. Они договорились, что будет писать, если ранят. А нет писем, – значит, жив-здоров. Так он ей за всю войну только четыре письма и написал.
– Он не любил свою мать? – вжав голову в плечи, спросила Габи.
– Н-не очень…
– Как это может быть?
– Может. У него родители были богатые, врачи оба. И до революции, и после. У них даже машина была. А он просил велосипед на день рождения. И мать купила ему, но… – Юрка сделал паузу и поднял вверх палец, – но подержанный. Поняла: сами богатые, а велосипед старый, чтобы подешевле?.. Да к тому же дамский.
– Ну и что? – удивленно пожала Габи плечами.
– А то: понял, что у него мать скупая, вот в чем дело! В принципе. И даже не в этом…
– Хм, – Габи задумалась, постукивая пальчиком по зубам. – Странно… Еще рассказывай про него.
– Еще, еще?.. Чего же еще?.. Ммм… Вот он войне, например, был рад.
– Что-о-о?
– Вот то… Ну, не совсем чтобы рад, но во всяком случае… Он в июне перед войной прыгал с парашютом, ну, для спорта. И неудачно: ногу растянул. К врачу пойти поленился, а на работу на следующий день не смог. А тогда с прогулами строго было. А он сидит дома, на работу не ходит. А в воскресенье война началась, он сразу – в военкомат.
– Это не есть радость. Это есть счастье в несчастье.
– Ну, называй как хочешь, короче – не в тюрьму.
– Скажи, он это все сам рассказал? Он любит хвалить себя?
– Рост?! – удивился Юрка. – Это Вита него все выуживает втихаря, а потом мне…
– Генук, – сказала Габи. Она сделала резкое движение рукой: – Это теперь ясно. Я тоже могла быть с такими, как Рост. Последнее: зачем он имеет волосы накрашенные?
– И эта туда же!.. Что они вам всем дались – его волосы?! Ну, красит и красит. Хочется человеку, пускай себе красит, что хочет. Хоть задницу. Пушкин вон когти какие отращивал, – Юрка показал какие, – что он, от этого писать хуже стал или что?!
– Зачем ты кричишь? – удивилась Габи. – Ты, наверное, от голода в приступе?
В Загорске моросил дождь. Юрка привязал Котю, и они с Габи вошли на территорию лавры. Из-за дождя народу было мало. Габи посмотрела на соборы, сказала, что они ей нравятся, и поинтересовалась у какой-то бабушки, где учатся «молодые люди на попов». На попов учились за чугунной оградой. Там парень в черном кителе, надев на голову целлофановый пакет, мел пустой Наметенный мусор он большим совком носил в слабо горящий ко Габи окликнула его.
– Как я могу посетить ваши занятия? – спросила она. Парень оглядел ее с ног до головы и показал пальцем на одноэтажное строение. И еще раз оглядел ее.
– Габи, вини, – сказал Юрка, когда они отошли от ограды. Он аккуратно застегнул спустившуюся молнию на ее бежевом комбинезоне, чуть не зацепив янтарные бусы. – Так-то лучше будет, все-таки религия.
Габи фыркнула и оглянулась. Парень за оградой мел дальше, поглядывая в ее сторону.
– Вот так! – поддразнил Юрка. – Это тебе не ваши попы с лысиной… Наших не соблазнишь…
– Дурак! – спокойно сказала Габи. – Я имела интервью с вашим митрополитом.
Она позвонила в дверь указанного строения, оттуда вышел молодой человек тоже в черном кителе и вежливо пояснил, что если Габи имеет специальное разрешение епархии, то она может посетить занятия. А если нет, то – не может.
– Это странно, – сказала задумчиво Габи и разочарованной, очень красивой походкой пошла к дверям собора.
– Ну-ка! – уже резко остановил ее Юрка на паперти. Он с треском застегнул молнию комбинезона, непонятно каким образом снова спустившуюся чуть ли не до пояса.