Чтение онлайн

 Иванна молча мяла в руках декларацию. Она не могла поднять глаз от стыда -за то, что по ее вине капитан попал за эту ограду.

 — Хотя вы причинили мне много горя, капитан,— словно оправдываясь, сказала она очень тихо,— но я не сержусь на вас. Поверьте! Христос учил нас прощать обиды даже врагам и грешникам...

 — О каком горе вы говорите? — прервал ее Журженко.

 — Не будем об этом,— с волнением ответила Иванна.— Зачем вспоминать прошлое? Подпишите лучше, мы сможем облегчить вашу участь...

 — Вы ошибаетесь, Иванна. Нам перекантовываться труднее.

 Желая хоть сколько-нибудь скрыть смущение и уйти непосрамленной, как дама в черном, Иванна протянула декларацию и стоявшему рядом французу. Она сразу узнала Эмиля Леже и вспомнила трагическую сцену на вокзале, слезы его жены, голубоглазого ребенка в коляске.

 — Мерси бьен [13] ,— гордо ответил Леже.— Я по-вашему не знаю...— И ои демонстративно отошел от проволоки.

Как стая потревоженных ос, спускались по мощенной круглыми булыжниками улице из Цитадели к главному почтамту «благотворительницы».

 — Какая наглость! — ведя под руку игуменью Веру, говорила с возмущением та, которую Зубарь назвал кикиморой.— Еле-еле душа в теле, а еще огрызаются!

 — Ужас, ужас! — согласилась игуменья.— Такие фанатики! Мне их совсем не жалко, но его высокопреосвященство настаивает, чтобы мы не прекращали опекать их. Он верит, что кто-нибудь раскается. А разве такие на это способны?

 Возле ворот, пропуская делегацию, Каблак в новом мундире поручика полиции подошел к Иванне.

 — День добрый, панунцьо!— сказал он, козыряя.— Как поживаете?

 Еще на монастырском подворье, когда она увидела Каблака в каком-то доморощенном мундирчике со знаками различия, сделанными наспех, Иванна удивилась тому, как быстро перевоплотился этот оборотень.

 Сейчас же, взглянув на его нагловатое лицо и нарядную, хорошо пригнанную униформу, Иванна сказала напрямик:

 — Матерь божья! Как же это вы так быстро сумели... перекантоваться?

 — Панно Иванна плохо знает меня,— нисколько не смутился Каблак.— И в университете я был в этом мундире, как человек-невидимка. И вся история с отказом в поступлении в университет — то буйда, цирк! То жених панны и мой приятель Ромцю попросил меня сыграть эту комедию. И очень хорошо, что вы не были зачислены. Посудите I; сами: университету пшик, а у вас хлопот меньше.

 — Все это подстроил Ромцю? Боже! — в ужасе протянула Иванна. До нее только сейчас дошел смысл циничного, откровенного признания Каблака.

 — А вы не огорчайтесь, панно Иванна,— усмехаясь, утешил ее Каблак,— никто не станет вам засорять мозги всякими марксизмами-ленинизмами. За работу в нашем подполье митрополит даст Роману хороший приход или устроит его в капитуле. Будете жить припеваючи. Все бывшие студентки только позавидуют вам.

 Иванна долго не могла опомниться от того, что узнала от Каблака. Как нагло и подло ее обманули! Как может существовать такая низость среди людей, проповедующих слово божие? Возвратившись в монастырь и придя в свою келью, она попробовала было молиться, стала даже на колени перед иконкой пресвятой богородицы, но молитвы не получалось; скорбный лик девы Марии расплывался, как в тумане, а за ним ясно вырисовывалась паутина колючей проволоки, а за нею вереница истощенных лиц, Зубарь, пограничники, Журженко. Но как понимать то, что сказал ей Зубарь: «Студентка советского университета»? Разве была она ею когда-нибудь? А надпись на стене бастиона? Или полный укоризны взгляд Журженко, которого она, ПО существу, выдала? Как все это страшно! Кругом чужие, даже Герета и тот предал ее. Скорее повидать татуся! Рассказать ему все».

 Придя к этой мысли, она попросила у игуменьи разрешения отлучиться от монастыря. Иванна не шла, а бежала на окраину города. У священника церкви святой Пятницы на Балоновой улице отца Ивана Туркевича обыкновенно останавливался отец Теодозий. Однако старенький священник, который когда-то был одновременно и учителем закона божия в гимназии Кукурудзов, сказал ей, что Став-ничий, правда, побывал у него, но собирался остановиться у пастыря церкви Петра и Павла, Евгена Дудкевича, в его доме на Лычаковской улице.

 Иванна зашла на уютный погост древней церкви, окруженный тенистым садом. Она задержалась у стены, в которую была вмурована надгробная плита какого-то из молдавских господарей, бывших ктиторами этого храма. На плите виднелся гербовый щит с головою быка, луной й солнцем и зубчатой короной, а под ним надпись:

 СОЛНЦЕ МІСЯЦЬ І КОРОНА СIЯ ТРОЙЦЯ НАША ОБОРОНА...

 Машинально прочитав старинную надпись, Иванна задумалась: «Разве способна помочь эта «тройця» тем несчастным, что томятся за колючей проволокой Цитадели? Люди могут помочь им, а никакие короны и небесные светила»! Она вышла на улицу и, дойдя до остановки, вскочила в маленький трамвай, который мчал от Замарстинова к центру. Первый вагон был полупустой, и на боку у него виднелась надпись: «Hyp фюр дойтче унд фербиндете» — «Для немцев и союзников». Зато второй, предназначенный оккупантами для местных жителей, был набит до отказа. Иванна попыталась протиснуться с подножки внутрь. Ей дал дорогу элегантный итальянский офицер-берсальер с пышными перьям'и на головном уборе. Его усиленно зажимали со всех сторон, но он держал себя по-джентльменски. Тогда какой-то пожилой львовянин, сидящий у окна, должно быть бывший австрийский вояка, побывавший в итальянском плену в первую мировую войну, сказал берсальеру по-итальянски:

 — Почему вы мучаетесь здесь, тененте? Как союзник немцев, вы имеете право ехать в переднем вагоне.

 Итальянец иронически улыбнулся и, высвободив руку в замшевой перчатке из кольца поручня, безмолвно махнул ею, как бы говоря, что ему наплевать на эту привилегию и на самих гитлеровцев.

Не доезжая метров трехсот до моста, повисшего над Замарстиновской, трамвай резко затормозил. В открытые окна вагона потянуло гарью.

 Кондуктор в синей конфедератке, окантованной малиновым шнуром, выглянул в дверь и, свистнув, спокойно уселся подремать на свое сиденье.

 Вскоре все пассажиры увидели языки огня за высоким деревянным забором.

 Один за другим стали они выскакивать на мостовую. Спустилась туда, подбирая полы сутаны, и Ставничая.

 Посреди улицы, держа автоматы наперевес, преграждая путь трамваю, стояли гестаповцы. В маленькой улочке, что вела к соседней Жовковской, тоже виднелись фуражки гестаповцев. Путь к центру был перерезан.