Кто тебя предал?
Шрифт:
Под частый и мелодичный звон колоколов первые немецкие мотоциклы и въехали в монастырский двор.
Снимая на ходу замшевые перчатки, сопровождаемый младшими офицерами и Эрихом Энгелем штурмбанфюрер СС Альфред Дитц подошел к игуменье Слободян и, отсалютовав, поцеловал ее дородную руку.
— Боже мой... пан советник,—умиленно протянула мать Вера.—Пане Альфред! Боже! Счастье какое!— И, подавая ему поднос с хлебом и солью, сказала интимно: — Бывая у вас в комиссии, я и предположить не могла, что вам так идет военная форма. Но зачем только по вашему совету мы отправили на запад треть моих монахинь?
— Чтобы обмануть большевиков, мы отправляли туда не только живых, но даже мертвых,— сказал Дитц, передавая поднос с хлебом и солью ординарцу.— Сколько лет, сколько зим! Так, кажется, говорит ваша пословица? Рад вас видеть в полном здравии, мать Вера...
— Вы рады? — умилилась игуменья.—А вот мы-то как рады! Боже!
В глазах ее заблестели слезы.
Изумленными глазами, в которых одновременно отражалось любопытство и удивление, наблюдала эту встречу Иванна. Должно быть, давно уже были знакомы друг с другом строгая настоятельница монастыря и элегантный, с проседью на висках немецкий штурмбанфюрер СС Альфред Дитц с эмблемой смерти на тугой и высокой фуражке.
— Насколько мне память не изменяет, мать игуменья, правое крыло вашего монастыря пустует,— сказал Дитц, оглядываясь.— Я хотел бы разместить здесь свою зондеркоманду. В других зданиях еще можно натолкнуться на большевистские сюрпризы, а за вашей стеной мы будем чувствовать себя как в крепости. Вы не возражаете?
— Боже! Какие могут быть разговоры! Конечно, располагайтесь. Мои послушницы немедленно вымоют там полы! — согласилась игуменья.— Пресвятая дева Мария услышала наши молитвы...
Беседа была прервана появлением в распахнутых воротах монастыря группы полицаев во главе с Каблаком. Увидев немцев, окруживших игуменью, Каблак сперва хотел было попятиться, но, узнав в гитлеровском офицере своего недавнего шефа, отрапортовал:
— Пане штурмбанфюрер! Извините. Никто из русских не выбегал из монастыря?
Он хотел было, подчеркивая их старые отношения, назвать бывшего советника комиссии его фамилией, но побоялся допустить оплошность: как бы ему снова не влетело за нарушение правил конспирации.
Дитц тоже узнал Каблака, но, поморщившись, перевел свой вопросительный взгляд на игуменью.
Оглянувшись, игуменья сказала вполголоса:
— Там, в саду, посторонний какой-то...
Иванна услышала эти слова, и ей стало страшно. Но еще больший страх испытала она, когда через несколько минут увидела, как полицаи волокут под руки раненого человека в полосатой пижаме. С лица его, покрытого ссадинами, лилась кровь. Должно быть, полицаи избили его там, в саду. Девушка без труда узнала своего недавнего квартиранта, капитана Журженко. «Что я натворила! Как жестоко отомстила человеку, который хотя и причинил мне зло, но сейчас ранен и совершенно беззащитен!» Меж тем Каблак, победно салютуя, доложил Дитцу:
— Пане штурмбанфюрер! Поймали переодетого большевистского капитана. Дозвольте вести дальше? Дитц милостиво кивнул головой.
— Иди, зараза большевистская! — крикнул Каблак и, желая выслужиться перед начальством, изо всей силы ударил Журженко прикладом автомата в спину.
Иванна закрыла руками глаза, полные слез. «Боже, боже, что я сделала! — шептала она про себя.—Выдала беззащитного человека, а теперь они его будут мордовать как хотят!»
— Пусть пани игуменья спит теперь спокойно в своем монастыре,— сказал, улыбаясь, Дитц.— Мы быстровыловим всех этих переодетых красных. Герр Энгель поможет мне в этом! — И он покровительственно похлопал по плечу своего долговязого помощника, одетого в мундир полевой тайной службы безопасности, или, попросту, фельд-гестапо.
ВСТРЕЧА НА ВОКЗАЛЕ
В сутане, облегающей ее стройную фигуру, Иванна в состоянии полного изнеможения добралась на трамвайчике до привокзальной площади.
Главный вокзал Львова заполняли пассажиры, выплеснутые на перроны недавними бомбардировками и уличными боями. Здесь были семьи советских военнослужащих и советских работников, не успевшие эвакуироваться матери с детьми. Было здесь немало людей с границы.
С предгорий Карпат, с берегов Западного Буга и Соло-кии, из военных городков Равы-Русской и Перемышля собрались они на запыленном перроне, под огромным виадуком вокзала, лишь кое-где отделяющего их от задымленного неба последними уцелевшими стеклами.
Первые бои сожгли их жилища и выбросили с насиженных мест. Ожидая, пока кончится проверка документов и будет снято оцепление, они пугливо озирались на проходящих по перрону немецких солдат и их помощников полицаев в черных «мазепинках» с трезубами. Вот оно, подлинное народное горе!
Около того самого кипятильника, где недавно ранили Журженко, стоял Эмиль Леже. Его круглое банджо, подобно карабину, болталось за спиной. Эмиль был в лыжной тирольской шапочке, в сапогах с высокими задниками. Зора — так звали его жену-чешку,— наклонившись над годовалым младенцем, хлопотала у голубой колясочки, пыталась всунуть в ротик ребенка соску, напоить его молоком, но тот отчаянно мотал головой. Не помогала и «коза», которую делал ему пальцами Эмиль.
На вокзале скопились и местные жители, застигнутые войной во Львове и ждущие первых поездов в сторону запада — на Перемышль, на Стрый, Станислав и Дрогобич, откуда катились волны немецкого вторжения. Их пугала неизвестность, принесенная захватчиками, волновала судьба близких, переживших первые сражения на границе...
К таким пассажирам принадлежал и знакомый нам почтальон из Тулиголов Хома. Когда мимо него проходили немецкие солдаты, он боязливо прижимал к телу картонную коробку.