Крестьянский сын
Шрифт:
— Ещё вязать, дерьмо такое! Гляди, наган отняли, так он уже весь вышел, сейчас сам перекувырнётся.
Голоса звучали уже спокойнее. Видимо, того, с кем была драка, успели угомонить.
Костя потянул на себя дверь.
— Пить не умеет, сволочь! Другому бы давно морду своротили, а этот хорохорится, потому знает — всех богаче, сам Поклонов!
Отступать было поздно. Костя был уже в избе. И видел его — лампочка, стоящая на столе, хорошо освещала горницу. Да, это был он, Федька Поклонов, и сидел он на лавке, раскачиваясь из стороны в сторону, делая своей по-отцовски короткопалой рукой какие-то вялые, неопределённые движения, не то грозил кому-то, не то песню вёл перед невидимым хором. Кудрявые его волосы жалкими мокрыми сосульками облепили опухшее, как у утопленника, серо-синюшное лицо. Красивые полные Федькины губы обмякли, слюняво распустились. Глаза были открыты, но глядели перед собой без всякого смысла.
Трое мужиков воззрились на Костю. Он, не теряя из поля зрения Федьку, рассказал, зачем послан и от кого.
— Дак они где же? — спросил один из мужиков.
Костя объяснил, в каком доме дожидаются самогона их сотоварищи, и попросил выдать поскорее, а то ему не велено мешкать.
При первых звуках Костиного голоса Федька, качавшийся в пьяном забытьи, как бы проснулся, стал вглядываться, лицо его подобралось и приобретало всё более осмысленное выражение.
— Погоди, погоди, — спрашивает мужик, — а сам-то ты откудова? Не было у нас, однако, такого пацана.
— Я его знаю, г-гад-да, туд-ды его… — Тяжёлые слова ругани, как грязная шелуха, скатываются с Федькиных губ. — Я его бил с Васькой-приказчиком, да зря не до смерти. Гнил бы давно, зар-раз-за!
Горячая волна ударяет Косте в сердце. Срывающимся голосом, в котором мужики видят естественную обиду:
— Да что он несёт? Меня дяденька Никифор послал. Пошли со мной, если не верите! — А взгляд, внимательный и быстрый, — на дверь, на окно, на мужиков, берущихся за шапки, на встающего с лавки Федьку. В кармане — наган. Но браться за него — гибель, ведь их здесь четверо. Рука вон из кармана.
— И то, пошли. Выпьем ещё помалу с мужиками, а то Федька этот всю обедню испортил. — С этими словами один взял ведро, с сомнением поболтал остатки жидкости на дне и всё-таки повесил ведро на руку. — А ты, малый, возьми вон бутыль четвертная стоит под образами и айда.
— Он к-красный, гад, с Грунькой заодно, па-артизанский прихвостень! Наган отдайте! Уб-бью-у!
Федька быстро нагнулся под лавку, и в его короткопалой руке блеснул топор.
Это произошло почти одновременно. Федька взмахнул над головой топором, и одновременно с этим Костя прыгнул к столу, чтоб столкнуть с него лампу. Слабо бряцнуло, разбиваясь, ламповое стекло. С дребезгом вылетели оконные стёкла.
Выскакивая из окна, Костя упал на колени, поднялся и, не оглядываясь, понёсся. За ворота, улицей, потом в проулок, ещё в какую-то щель между забором и отдельно стоящим сараем, отдышался. Нет, погони не слышно. Просто село взбудоражено нашествием незваных и немилых постояльцев.
А вот из-за зубчатого гребня крытой соломой крыши вылезает красная луна. Скоро она поднимется, побелеет, станет светло кругом… Костя, сторожко оглядываясь, вышел из укрытия, чтобы успеть ещё потемну найти дом Тимофея Пархомова по приметам, описанным командиром.
Оставшиеся в доме с выбитым окном мужики сочли самым верным, забравши бутыль с самогоном, сходить в тот дом, где дожидались дружки, а Федьку оставить бесноваться здесь.
Первые Костины знакомцы встретили «подкрепление» шумной радостью. Когда же вновь пришедшие рассказали, как всё было, их подняли на смех.
— Да у мальчишки-то вся семья у Колчака! Очумел он, что ли, Поклон этот? Отца-то вся округа знает! Карахтерный мужик, куда тебе с добром, — заверил Редькин. — А этот про каких-то красных несёт. Пить не умеет, вот, паря, како дело!
— Однако малый-то убёг и окно вышиб, а сюда што-то не пришёл, — засомневался мужик с хитрыми глазками. — Тут не дать бы промашки. Не поискать ли его, мужики, не попытать хорошенько, зачем приходил? А то и вовсе пристрелить — от греха. Кто его знает, что он такое…
— Да брось-ко ты! Вышиб окно. Небось на тебя топором замахнись, дак ты в трубу выскочишь, ежели, скажем, стрелить нечем. И этому, верно, нечем было. А был бы он от красных посланный, так уж оружию бы ему дали. Ну, что сюда не пришёл, так небось со страху туды забежал, где и сам себя не найдёт, вот что. Налейте-ка лучше, да и выпьем.
…Едва Костя появился во дворе Тимофея Пархомова, как хозяин встретил его градом упрёков:
— И где тебя носит до сей поры! Что за дети пошли, варнаки, сроду вовремя не угомонятся, а завтра вставать чём свет!
Костя попятился: что за странный разговор? Но решил молчать и ждать, что будет дальше.
— Теперь спать пойдёшь в конюшню, с батраком! В избе вон хорошим людям тесно! — услышал дальше Костя.
На крыльце светился огонёк папироски. Курил человек, одетый по-военному. Солдат.
Хозяин выдаёт за своего, понял Костя, а слова «в конюшне, с батраком!» значат, что Гараська уже здесь. «Нанялся!»
Костя бросился в конюшню.
Не иначе, «батрак» хотел понравиться хозяину. Ведь считается, кто быстро и много ест, тот так же и работает. Гараська с превеликим усердием уничтожал из поставленного в колени горшочка кашу, щедро заправленную маслом, и прихрустывал солёным груздем прошлогоднего засола. Первым делом и Косте протянул еду. Костя отказался:
— Я во, по самую завязку сыт. Ещё чего и ел-то, ты бы знал, не как батрака какого-нибудь угощали, то-то!
Гараська, рассказывая Косте о своих наблюдениях, частью подтвердил то, что Костя уже знал. Что колчаковской пехоты здесь стоит примерно с батальон, об этом Костя и сам догадался по тому, что дружинники называли командира части капитаном. А вот пулемёты Гараська разведал, про которые Костя ничего не знал, это было очень важно. Гараська видел три пулемёта. Один на улице стоял, а возле него — солдаты кучкой. Второй в одном из дворов, куда Гараська ходил наниматься, а третий — третий стоял в сенях у хозяина этого дома, Тимофея Пархомова. Солдат, куривший на крыльце, был, по-видимому, пулемётчиком.