Чтение онлайн

— Не остарел ты, Акинфий Петрович. Силушка небось ещё есть! — уважительно подбадривает Максюта.

— Да как, паря, не быть. Тянем. Теперь без силы-то пропадёшь. Вон чего про шайки пишут. Кабы сюда, однако, не пожаловали разбойники…

— Идёшь, что ли, Костя?

— Куда?

— Да ты не оглох ли? Третий раз говорю — ребята кличут в городки играть. Эвон-де уже нагораживают. Начали!

Когда Костя со Стёпкой подошли поближе, бита уже со свистом пролетала над поляной.

Костя вошёл в игру нехотя. Он весь ещё был во власти тревожных мыслей. Поплевал на ладони просто по привычке, чтоб ловчее ухватить берёзовую биту. Но вот она, тяжелоголовая, размашистая, крепко зажата в руке. Р-р-раз — бита летит прямо в городок. Чурки разлетаются, как брызги, в разные стороны. Костя бьёт со злым азартом, будто эти вот чурки деревянные как раз и повинны в его острой душевной тревоге. Р-раз! Р-раз! Р-раз!

Вечером молодёжь стала стекаться на берег реки. Здесь всегда по праздникам водили хороводы — троицкие, петровские, вот эти — успенские.

Костя пришёл едва ли не раньше всех. Сегодня здесь, может быть, появится Груня. Уж должны же её отпустить хозяева в такой большой праздник. Но подходят девушки, парни, а Груни нет. Вот уж и темнеть стало. Рослая рябая девка Настя густым голосом завела: «Между двух белых берёз речка протекала…» На берегу закружился медленный хоровод. По старинному обычаю, славили конец жатвы, добрый урожай. Парни, стоя в сторонке, сначала, чинно слушали, потом вдруг с хохотом налетели, разорвали круг хоровода. Взвизги, весёлые крики.

Костя бродил по берегу. То там присядет, то тут остановится, прислушается — не раздастся ли знакомый голос. Нет, нету. Рядом смеются, шепчутся, кто-то вслух загадывает на падающую звезду. Звёзд так много высыпало на небе, что они уж не умещаются, расталкивают друг друга — глядишь, то одна, то другая сорвётся, прочертит след через всё небо и утонет в темноте. Август месяц недаром зовут — звездопад…

Вот опять завели песню. Но разве так, как надо! Вот была бы Груня…

Ещё подождал немного да и поплёлся к селу. У мостика едва успел посторониться — мимо проскакал верховой. Светили одни только звёзды, а узнать нетрудно: Федька Поклонов подался куда-то на ночь глядя. Хоть у него спрашивай, почему не выпустили батрачку в праздничный вечер погулять. Так разве спросишь? Ишь спешит. Только слышно, как конь глухо ударяет подковами о пыльную подушку дороги.

Костя дошёл почти до дома Поклоновых, когда увидел тоненькую фигурку, бегущую ему навстречу.

— Груня?!

— Ох, Костя, ты? Костенька, нехорошо-то как!

Костю так обрадовало её небывалое ласковое обращение и просто само её появление, что он готов был заплясать. Чего уж тут «нехорошо». Но, сохраняя шутливую серьёзность, ответил:

— Знамо, нехорошо. Ты чего ж так поздно?

— Да дура, вот и… сама дура. Больно мне этот полушалок нужен был, да ещё рваный. Убежала бы поране, никаких бы этих страстей не слышала.

— Ты о чём?

— О чём, сама толком не поняла, а страшно. Вот слушай-ка. Намеднись мне хозяйка гостинец дала. Полушалок у неё был шёлковый, она его ещё давно зацепила где-то да порвала и рваный-то больше надевать не захотела. Вот и отдала мне. К празднику, мол. Ладно. К вечеру гляжу, она собирается со двора. Одна собирается, чего сроду не было. А хозяин её ещё вроде приторапливает поскорее уходить. Ну, собралась и меня отпускает. «Иди, говорит, только ненадолго, а то утром от вас не работа, а одна позевота». Вот как врёт.

Костя слушал, терпеливо ожидая, пока Груня доберётся до сути, до тех страстей, о которых упоминала с таким волнением.

— Как она отпустила, мне бы и побежать сразу, а я про полушалок вспомнила. Он у меня был спрятан за укладками в большой горнице, за занавеской. Я только нагнулась его доставать, слышу, в горницу входит хозяин и Федька с ним. Хозяин спрашивает: «Все, что ли, ушли?» А Федька: «Все, никого нет». Тот не верит и ещё спрашивает, хорошо ли, мол, смотрел. А Федька: «Ещё, мол, как смотрел. Мать ушла, Груньку выпустила, стряпка ещё раньше утащилась, и батраков никого нет. Говорите, мол, батя, чего хотели, а то мне, мол, тоже погулять охота». А хозяин на него как крикнет: «Я тебе, говорит, погуляю! Дело, говорит, на безделье не меняют, а то мотри, мол, заставлю рылом хрен копать!» Я сижу за укладками-то, прижухла и вздохнуть боюсь.

— А ты бы подала голос, что, мол, ещё не ушла.

— Так испугалась же я!.. Ну ладно. Они сели за стол. Хозяин велит Федьке писать, а сам диктует. У самого-то рука болит. И пишут письмо какому-то начальнику военному, и про какого-то господина Могильникова поминают.

— Могильникова? — так и вскинулся Костя. — Не путаешь?

— Да как же, больно фамилия чудна, я запомнила.

— Скорей говори, что они писали. Тут знаешь какое дело может быть!

Костя потянул её за руку и повёл подальше от домов, хотя их и так никто не мог услышать.

— Я уже догадалась, какое дело. Они жаловались. Жаловались этому начальнику на наших пореченских мужиков, будто они каким-то разбойникам, шайке помогают. Ужли правда, Костя, что в шайке наши мужики? Кого называли, сроду про тех не подумаешь, что разбойники. Зачем-то Федька говорит отцу про имущество. «Зачем, мол, нам Колесов, какое у него имущество», а отец ему: «Дурак, мол, ты! Барахло, что ли, колесовское мне понадобилось? А кто первый отзовётся, тому от начальства почёт. Ты бы уж, мол, сам понимать должон. К тому же, мол, эта шваль вся одним миром мазана. Кого ни копни, все супротив властей»… Я что-то в толк не взяла, к чему это, Костя.

Костя молчал, сосредоточенно и быстро соображая. Наконец сказал решительно:

— Утащить надо это письмо!

— Ишь ты, прыткий! К чему это всё, Костя, ты знаешь, что ли?

— Ничего не знаю. Только разбойников никаких нету. А этим мужикам, кого в письме поминали, может быть очень плохо. Поубивать могут безо всякого.

— Да ты что?! Ой, мамочки! А письмо-то ведь он увёз!

— Федька? — Косте сразу представилась фигура верхового на фоне звёздного неба и глухой стук копыт по дорожной пыли.