Крепы
Шрифт:
— Вы бы прилегли, Егор Кузьмич, — сказала Анна, опускаясь рядом. — Вам будет легче сосредоточиться.
— А ты думаешь, нужно сосредоточиться?
— Да, нужно лечь на спину, положить руки вдоль тела…
— Глаза закрыть?
— Нет!
— А я почему-то думал, что, наоборот, надо будет расслабиться. Всегда хотел сделать это с закрытыми глазами…
— Почему?
— А знаешь, Аннушка, очень неприятная это работа — чужие глаза закрывать. Не хотелось бы никого обременять…
— Тише! — шепнула Анна. — Вам лучше теперь помолчать!
— Ты умирала? — спросил я. Каждое слово давалось с невероятными трудом, я словно бы задыхался от боли, но никакой боли вроде как бы и не было.
— Разве это важно?
— Не знаю… Просто хочется спросить совета у бывалого человека…
— Это я-то бывалый человек?.. Егор Кузьмич… Вы расслабьтесь. В стационаре это даже приятно. Сбрасываешь с себя все лишнее. Остается только самое необходимое…
— Самое необходимое — это, по-моему, очень скучно! — сказал я.
— Самое необходимое — это самое приятное! — Я чувствовал у себя на лбу ее нежную легкую руку. — Вообще, варварство! Такой большой город — и нет стационара.
— Так ведь и во всем мире нет! — возразил я. — Насколько я понимаю, единственный был в вашем городе, да и тот сгорел.
— Сгорел!
— Я так понял, ты и подожгла?
— Возможно. Этого я не помню…
— А все-таки мы дали им бой, — сказал я в неожиданном приступе благодушия. — Долго не очухаются!
— Вы помолчите лучше, — прервала меня Анна. — А то вы очень нервничаете… Это плохо… Молча легче…
— Думаешь, легче?
— Помолчите, Егор Кузьмич, прошу вас. Потерпите. Совсем немножко осталось.
Настало время задать наконец главный вопрос, и я спросил:
— Когда?
— Думаю, скоро! Думаю, еще минут двадцать… Двадцать пять… Больше не получится. Да вы и сами чувствуете, наверно.
— Чувствую! — подтвердил я и добавил: — Спасибо, ты мне здорово помогла!
По всему телу, от подметок сапог до головы, прошла горячая волна, будто в мою черепную коробку поддали кипятку, и он тут же остыл, свернувшись ледяным комком. Я не понял, что уже умер, но время дальше как бы разделилось на три потока. Я видел в зеркале лицо старухи, ее больные, несчастные глаза; я продолжал, глядя в потолок, что-то говорить Анне, она что-то мне отвечала, и вполне вразумительно; и одновременно я будто повис над собственным телом. Я видел, как это тело приподнялось на постели.
«Судорога, — отметил я. — Последняя!… Сейчас это произойдет… Но у всех это „сейчас“ когда-то наступает…»
Следующее ощущение было сладким, я почувствовал лицо Герды, ее губы, прижавшиеся к моей перепачканной вонючей гимнастерке, — все соединилось в этом нехитром чувстве, надолго вытеснив то, что касалось собственной памяти и движения.
XV
Я бежал из собственного дома, потому что больше не мог оставаться там ни минуты. Во-первых, горе старухи было просто непереносимо, а я никак не мог ей сказать, что цел, что все в порядке, что я нахожусь здесь, рядом, в этой же комнате, а во-вторых, мешало сильное желание лечь на кровать и совместить одно свое тело со другим своим телом, прямо какая-то лютая потребность, атавизм, что-то вроде ощущения голода при переполненном желудке.
— Будьте осторожны! — шепнула мне на прощание Анна. — С непривычки это тяжеловато…
Спускаясь в лифте, я зачем-то ощупал свое тело. Прекрасно все прощупывалось: можно было даже потереть между пальцами ткань гимнастерки, вот только при нажатии кнопки лифта палец прошел сквозь щиток и лифт двинулся не сразу. Почти ничего нового. Боли нет, легкость непривычная и какой-то шум в голове. Будто звучат одновременно где-то в отдалении сразу несколько голосов. Речь шла обо мне. Я услышал все, что в данный момент говорилось о моей персоне, понял это и не смог сдержать улыбки, выловив из какофонии голос завуча.
— Я, как учитель… Я, как гражданин, — говорил тот. — Товарищ лейтенант, я, как гражданин, повторюсь…
«Дурак», — подумал я.
— Повторите, будьте так любезны! — подавив зевок, отозвался кто-то посторонний — наверное, тот самый лейтенант.
— Значит, так, — сказал завуч. — Я могу дать показания по поводу…
Я улыбался, когда слушал весь этот бред. Наш Валентин Сергеевич, высадившись из джипа, отправился, оказывается, вовсе не домой, а прямиком в милицию, где, опасаясь, что о нем могут плохо подумать, ни о какой мистике не вспомнил, зато доложил, что ему доподлинно известно, что такой-то распространяет среди детей наркотики. И что наркотики эти находятся у данного лица дома, в стенном сейфе. Что в течение всей предыдущей ночи он, Валентин Сергеевич, был невольным свидетелем оргии в усадьбе на полигоне и что меры следует, по его мнению, принимать немедля.
— Нужно поехать, осмотреть там, на полигоне… — закончил он и подытожил: — Нужно арестовать Градова и полковника этого, Егора Кузьмича. Фамилии, извините, не знаю…
Оказывается, я легко мог заглянуть в будущее — тоже дело приятное. Я ясно увидел, что добился-таки своего уважаемый завуч: выписали ордер на мой арест, приехали и нашли покойника. Число-то в своем заявлении Валентин Сергеевич перепутал, не догадался, что ночь наша была чистая фикция — липовая ночь — и для живых она не в счет.
В результате следователь, желая оправдаться перед прокурором, которого в два часа ночи разбудил для получения ордера, закатал бедного Валентина Сергеевича в психиатрическую больницу. Отвезли его в Белые Столбы прямо из отделения, как говорится, без пересадки. А что до Алана Марковича, то о нем и вовсе позабыли.
Милицию на полигон Игорь, конечно, не пустил, и полуобгоревшее тело Олега солдаты нашли только через неделю.
С любопытством обследуя ближайшее будущее, как можно, например, осматривать незнакомый тебе парк аттракционов, я одновременно перемещался по городу. Город был тот же, привычный, только вот грязи стало значительно больше. А что удивительного! Ведь, убирая труп собаки или кошки, дворник не в состоянии убрать его тень, так что везде полно мертвых животных. Небо над головой как-то неестественно отливает фиолетовым. Звезды в нем белые, жгучие, неприятные.