Чтение онлайн

Через минуту мальчишка вернулся. В вытянутой руке он держал пять крупных тюльпанов: три белых и два черных. «Жаль, что я не наткнулся на эту оранжерею раньше, когда мы осматривали дом, — соображал я. — Она должна быть где-то здесь, наверху». Еще двое мальцов притащили ворох тряпья и бросили на пол. Антонина в ожидании тихонечко постукивала туфлей.

— Кто со мной? — спросила девица.

Она скинула свои шикарные наряды, злобно раскидала драгоценности и, вытянув из кучи пыли знакомую синюю форму стюардессы, быстро переоделась. Антонина наклонилась, взяла пилотку и нахлобучила ей на голову. Плечи девочки просели, как от невероятной тяжести, — бедняжке было не под силу удержать на себе всю эту ношу. На лице ее появились темные пятна, как от заживающих ожогов, и черты его переменились. На синем лацкане блеснул золотой самолет.

— Звоните! — потребовала Антонина, обращаясь ко мне.

— Позвоню, позвоню… Ведь это вы лишитесь здания… А мы с Олегом, — я осторожно сжал руку мальчика, — можем лишиться жизни.

— Мы тоже можем лишиться жизни, — сказала Антонина. — Мы тоже в некотором смысле смертны. Звоните! — и она указала на телефон.

Ушло много времени, пока мне удалось дозвониться до Игоря: сначала просто не хотели соединять со штабом, потом заупрямилась телефонистка на коммутаторе. Еще один снаряд ударил в стену — благо, били мелким калибром. А двое псевдолетчиков были уже полностью укомплектованы. Стюардесса и Герман, с трудом передвигаясь, вышли и исчезли из виду. В руках стюардессы были знакомые цветы: три белых и два черных тюльпана.

«У мертвых и живых разные пути… — вспомнилась мне фраза, процитированная по телефону Аланом Марковичем в ответ на какое-то мое возражение. Кажется, я утверждал, что в части его рассказа отсутствовала логическая последовательность. — Ну, конечно, — соображал я, все крепче и крепче прижимая к уху телефонную трубку, она была металлической и холодной. — Не такие же цветы, а те же самые цветы… Герман и стюардесса отправились сейчас в прошлое поговорить с Анной. Мертвые передвигаются во времени иначе!»

— Егор Кузьмич, ты? — прорезавшись наконец, в трубке зашумел в мое ухо голос Игоря. — Что еще у тебя стряслось? Куда ты подевался? Я звонил твоей жене, хотел предупредить, что сегодня на полигон не стоит… Откуда ты звонишь?

— Игорек, ты меня извини, — сказал я спокойно. Опять посыпалась с потолка какая-то каменная труха, и поползли, затягиваясь над головой, дыры. — Но я не имел возможности связаться с Гердой. Понимаешь, Игорь, я как раз сейчас в центре твоего полигона.

— Опять люди в зоне обстрела, — вздохнул он, и я понял, что подобное ему не впервой. — Где именно?

— В усадьбе!… Слышишь… — Я отвел трубку от уха и дал ему послушать очередной взрыв. — Если можно, прекратите пока стрельбу. Сделайте паузу, а?

— Ну чего ты туда полез? — Все-таки он разозлился. — Что тебя туда понесло?

— Игорь, это хорошо, что понесло, — мягко осадил я его. — Очень хорошо. Я, между прочим, здесь не один, а с мальчиком.

— С каким мальчиком?

— С маленьким. — Зажав трубку, я спросил Олега: — Сколько тебе лет? — и он показал на пальцах. — С десятилетним мальчиком.

— И как же это он туда попал?

— Тебе лучше знать… Каким вообще путем на секретные объекты попадают дети? Как ты думаешь? Как ты думаешь, Игорь, если бы его здесь убило, кому бы от этого стало лучше? Так что уж постарайся, чтобы по усадьбе хотя бы палить перестали!

Обстрел прекратился минут через пятнадцать после того, как я повесил трубку. Вероятно, время действия цветка было весьма ограниченно. Я понял это потому, что роскошь вокруг, как и мертвые дети, становилась все прозрачнее и прозрачнее, голоса затихали.

— Вы меня видите? — склоняясь ко мне, спросила Антонина. — Возьмите, — она протянула мне цветок. — Понюхайте и держите его при себе.

Она присела рядом и смотрела на меня. Я понюхал цветок. Иллюзия уплотнилась. У Антонины были грустные темно-карие глаза, большие и, в общем-то, детские. Мне, честное слово, стало жаль эту девушку. Я услышал, как Олег отошел от моего стула, услышал, как волочится по полу телефонный провод, услышал, как защелкал диск, и, рассчитывая, что слух у мертвых устроен как-нибудь иначе, попытался эту несчастную Антонину отвлечь.

— Это вы подожгли самолет? — спросил я.

— Нет… Но он загорелся по нашей вине. Когда на узком пространстве слишком большое скопление мертвых, рано или поздно начинается пожар.

— Но вы воспользовались одеждой мертвых пилотов?

— И кожей! — Она все так же неподвижно смотрела на меня, только подперла голову рукой, я отчетливо уловил, как Олег прошептал в трубку:

— Алло! Алло! Станция?

Остальные дети продолжали свою возню, правда, теперь все это выглядело, как при замедленной съемке.

— Нас же не видно! — сказала она.

— А вы хотите, чтобы вас увидели?

— Да! Мы выращиваем цветы… Летом мы попробуем высадить эти цветы на газоны… И тогда…

— А зачем вы, вообще, напали на самолет?

Ее глаза вспыхнули, а губы разорвала хищная улыбка:

— Но вы же знаете, Егор Кузьмич, — впервые она назвала меня по имени, — в самолете находились крепы! Крепы — это же так опасно.

— Кому опасно, вам или живым?

— И нам и живым. Они не считаются ни с нашими законами, ни с вашими. Они вне закона, и с ними ничего нельзя сделать.

— Насколько я понял, вы только что отправили делегацию к Анне?

— Догадливый вы! — протянула Антонина. — Да… Нужно же хоть что-то выяснить… Мы хотим знать их планы. Если не относительно живых, то хотя бы относительно нас.

— Кто это — мы? — Я скептическим взглядом обвел помещение: некоторые дети уже спали, положив головы на стол, кто-то лениво пытался отбивать от стены мяч.

— Мы — это мертвые, — сказала Антонина. — И те, кто нами движет!.. — Она резко повернулась и крикнула: — Положи трубку!