Крепость
Шрифт:
А Старик? Ест ли он на завтрак Corned Beef? – Брест еще борется! Кто знает, насколько уже устарело это сообщение...
Местность быстро становится изящнее: Железные вазы на колоннах стен, живые изгороди самшита, небольшой парк с платановой аллеей и крохотной виллой: Там, пожалуй, можно было бы сыграть роль хозяина замка!
И еще геометрически заложенный сад: Два окрыленных льва, помещенные на белых колоннах, а справа и слева, около входа в здание, аллея из красных колонн.
Мы должны достичь дна долины.
Наконец местность становится ровнее.
Несколько подъемов, которые проезжаем теперь, относятся к мостовому въезду – въезд идет по крутоизогнутому каменному мосту через канал. Водителю приходится почти остановиться на высшей точке моста из-за лошади с телегой. В это время могу смотреть вниз прямо на большой черный баркас: настоящий плавающий гроб для великана! – Наши ныряющие стальные гробы и маленькие покрытые черным лаком гробики, которые присылались нам домой, в La Baule, были маленькие, как игрушки...
Внезапно слышу, как водитель говорит «Ярость». Так как смотрю на него непонимающе, он объясняет:
– Река здесь называется Ярость.
– В самом деле – Ярость?
– Да! Ярость . Звучит забавно, не правда ли, господин лейтенант? Вообще какая-то странная местность. Но живут же и здесь!
Я должно быть слегка потерял сознание.
– Господин лейтенант! – слышу как издалека. Напряжено пытаюсь разомкнуть ресницы и снова прихожу в себя.
– Мы уже приехали, господин лейтенант.
Маат говорит с опаской в голосе:
– Там впереди уже въезд.
Ощущаю, как маат дает больше газа, и затем также, что мы внезапно проезжаем по гравию и описываем большую дугу.
Въезд – достойный уважения!
После чего машина останавливается. Как в тумане слышу шум: Бартль, «кучер» и ефрейтор спрыгивают с кузова.
– Разрешите помочь, господин лейтенант?
Когда ощущаю гравий под ногами, то пытаюсь стать самостоятельно.
– Дорогу осилит идущий.
– Разрешите, я возьму Вашу сумку, господин лейтенант?
В эту секунду появляется Бартль и говорит:
– Сумку понесу я...
– Хорошо, только будьте внимательны. Ни на миг из рук не выпускайте. Надо определиться, где мы сможем расположиться – автомат я понесу сам.
– Вот так, господин лейтенант! – мягко говорит маат и слегка придерживает меня за правый локоть. Замечаю, что шатаюсь. Пьяный я, что ли?
Если бы мог свободно размахивать руками, то двигаться было бы гораздо легче. Но левая рука в шине на перевязи, а в правой у меня автомат. Довольно трудно удерживать равновесие.
Когда я, чтобы получше собраться, останавливаюсь на какой-то момент, Бартль взволнованно говорит мне то, что узнал от нашего сопровождающего:
– Из Саверна теперь ходит скорый поезд прямо в Мюнхен, господин обер-лейтенант!
Мне не послышалось? В Мюнхен?
– С трудом верю! – произношу в ответ. – Это нужно обдумать!
– Несколько дней назад была назначена остановка еще и в Реймсе. Это скорый поезд Париж-Мюнхен... Если бы только нам удалось сесть на него, господин обер-лейтенант!
В голове все снова проясняется.
– Да, это было бы что-то! – отвечаю Бартлю. – Но кто в таком случае будет ликовать перед храмом? Вы же знаете, что нас так никто не отправит!
И, чтобы немного успокоить его, добавляю:
– Вероятно, это не совсем точная информация!
– Да нет же, господин лейтенант все точно! – произносит маат, но теперь слегка неуверенно, так как не знает точно мое звание. Но он верит тому, что видит на моих погонах.
– Идем дальше, господин лейтенант?
– Да, конечно – спасибо.
В то время как с трудом переставляю ноги, я внутри ликую: Если только это правда! Если только все так и получится – только бы не сглазить!
Начинается проход, мощенный каменными плитами, образующими простой узор. И затем слышны глухие голоса. Два матроса в белом с чем-то в руках идут на нас.
По правой руке открыта большая двустворчатая дверь. Маат хочет меня сопровождать дальше, однако, при этом мы почти сталкиваемся с обоими матросами, которые слегка подаются назад, словно желая предоставить мне преимущество прохода.
– Сюда, господин лейтенант! – маат придерживает мне огромную, темную деревянную дверь. Дуб, барокко, прекрасная деревянная резьба – и тут мой взгляд падает в большой зал. Секунду стою, словно ослеп от этого великолепия, но затем невольно тянусь, будто притянутый магнитом к дверному проему.
И затем ощущаю себя так, словно попал на большую сцену, а подо мной чистый паркет. Должно быть это утреннее солнце, что освещает меня через огромные, высокие окна, слепит меня.
Замираю и пристально вглядываюсь в призрачную картину с привидениями из сотни лиц и чувствую, как все вокруг начинает вращаться. Только бы не свалиться без сознания! приказываю себе и хлопаю, сильно, как только могу, ресницами, но картина с привидениями остается, лишь становится более отчетливой: Белые одежды!
Мой мозг оказывается в смятении, картины увиденного перекрывают себя снова и снова.
Во что я вляпался...
Актеры будто застыли посреди движения. У меня тоже перехватило дыхание. Я больше не могу чувствовать себя, свое тело. Но почему здесь никто не реагирует на меня?
Что случилось?
Никто даже не шепчет ни слова? Двигается ли там кто-то за столом? Кто это?
Иисус Христос среди своих апостолов? Иисус в белом, его апостолы в белом. Белое и мерцающее золото.
Делаю два, три шатающихся шага к столу. Однако стол отступает, так что путь по чистому паркету становится все дальше.