Крепость
Шрифт:
До сих пор я едва ли хоть с одним из серебрянопогонников обмолвился словом. Они, для меня, могли бы вполне быть всего лишь огромными личинками или гусеницами вместо людей. Время от времени упрекаю себя, что ни разу не попробовал войти с ними в беседу, чтобы узнать их мнение о верфи и нашем крахе. Но что я должен выведать у серебрянопогонников – что из того, чего я уже не знаю? И, кроме того, я вполне сыт и своими размышлениями.
Присаживаюсь в ЦП на рундук с картами и позволяю обрушиться на меня событиям послед-них дней. Когда пытаюсь перечислить все, что случилось со мной, понимаю, как часто со мной происходили странные события: Были такие минуты, и даже часы, о которых я ничто не мог бы сказать вовсе. Только при сильном напряжении ума и попытках ощупью двигаться в обратном направлении я наполовину справляюсь с этим наваждением. У меня появляется такое чувство, словно вместе с этим я переживаю и телесные, физические ощущения. Сумасшествие!
Что касается моего состояния после случившегося страшного поноса и рвоты, то не могу жаловаться. Все то, что мне довелось испытать до этой минуты, представляю себе так, будто принял участие в неповторимом психологическом эксперименте. То, что здесь происходило и про-исходит, никто и никогда еще не описывал. Поэтому для меня это звучит так: Держать клюзы открытыми, запоминать глазами и ушами каждую мелочь! Как я сам все переношу – тоже имеет значение в моих наблюдениях и описаниях.
Инжмех сидит на кожаном диване в кают-компании. Должно быть, его совершенно вымотал ремонт шноркеля: Он не произносит ни слова сквозь сомкнутые губы.
Серебрянопогонник опять исчез куда-то: как провалился.
В кают-компании меня охватывает чувство неосведомленности: Хорошо – с серебрянопогонниками я не смог наладить отношения..., но и в экипаже подлодки я знаю тоже не более полу-дюжины человек. Лица других появляются передо мной как призрачные полумаски и вновь исчезают...
Ловлю себя при этом на том, что бормочу слова, словно в полубреду. Слава богу, инжмех кажется, этого не замечает: Не хотел бы я прослыть долбанутым... Инжмех спит.
Не стоит мне сидеть здесь так долго, утонув в своих мыслях. Со стороны это может выглядеть как легкое помешательство...
– Схожу-ка в центральный пост, посмотрю как там дела, – произношу хриплым голосом.
И в то время как ставлю одну ногу перед другой в проходе, словно кукла-автомат, думаю: Точно, спятил!
Дьявол его разберет, как все пойдет дальше...
В центральном посту буквально остолбеваю от вида лежащих, изогнутых в странных позах спящих на плитках пола тел. Где я уже однажды видел эту картину?
Вспомнил: Они лежат здесь как трупы в траншее под Верденом. Но при чем здесь Верден? Я ведь едва лишь появился на свет, когда произошли события под Верденом... Может ли быть так, например, что в моей голове просто застряли картины из какого-то фильма?
Я видел много фильмов о войне, это точно. Также много прочел военных книг. Вероятно, такие же искривленные в муках тела я мог однажды видеть в одной из книг. Но в какой?
К чему мне такие выверты мыслей? Наверное, будет лучше, если я переберусь через следующее кольцо переборки и завалюсь на свою койку. Поспать про запас – всегда, когда случай предлагает такой подарок! – Вот было правило на U-96. И Старик руководствовался этим неукоснительно.
Что, интересно, теперь делает Старик? Навряд ли после нашего выхода янки продолжали свои долгие обстрелы. Вполне возможно, что они между тем захватили всю территорию к северу от флотилии, а саму флотилию укатали в ноль. Вероятно, Старик уже мертв! Для меня же всего лишь предусмотрена небольшая отсрочка… По-французски: le sursis . Странное слово звучит в моих ушах...
– Ну, так вот, я и дал той девке 400 франков, а затем заснул – просто пьян был в стельку, – слышу голос какого-то маата. – Понятно, что следующим утром я, конечно же, захотел вернуть об-ратно свои 400 франков. А также увидеть эту девку...
– Ну, ты даешь!
– Точно, говорю тебе. И она возвратила их мне.
После долгого молчания раздается:
– И вот есть же люди, которые трепят, что французы не имеют никакой морали!
Снова молчание. Наконец, кто-то пытается отрыгнуть, однако, удовлетворяется лишь четвер-тым звуком гаммы. Вместо пятого он громко выпускает ветры. Тут же слышен возмущенный голос соседа:
– Если ты еще раз при мне начнешь пердеть, я тебе в очко швабру засуну. Чтобы прочистить твои гнилые кишки!
– Да тут и так от пердежа не продохнуть! – говорит третий. – Не чувствуешь, что ли?
– Ааа…, ты еще не знаешь? Этот засранец всегда пердит, когда отрыгивает. Соображаешь те-перь ты, тупое полено? У него, мол, слишком короткий пищевод, и отрыжка вызывает пердежь, по его словам – ну, не засранец ли?
Некоторое время дремлю, а затем слышу, в своем полусне:
– Не расскажешь ли, как же ты все-таки мандавошек поймал?
– Эй, заткни-ка свое ****о!
– Зная тебя, думаю, что ты скорее об пальму членом потерся, чем на бордель раскошелился…
– Да ты глупая свинья, раз говоришь такое: Палец в говне, а не пацан...
– Во всяком случае, я еще не сношался с лейкой как ты... Но это, наверное, того стоило?
– Браво! – получает он поддержку слушателей, и еще раз: – Браво!
– Отодвинься и подальше! – слышу примирительный голос и не сразу понимаю, о чем идет речь – наверное, о слегка пердящем на параше парне. Этот пердеж тоже достал меня чрезвычайно: Но, понос заканчивается, и я могу уже погрузиться в сон.
И в полусне слышу:
– …лучше всего, ты берешь газету и вырезаешь в ней отверстие.
– Отверстие в газете?
– Точно, парень! Это самое лучшее против мандавошек. Затем просто вставляешь свой хрен в это отверстие и прямо в ****у!
– А где же я возьму газету, осмелюсь спросить?
– Аааа, ну ты и мудило! – получает спрашивающий неожиданно грубый ответ. – Придумай что-нибудь – или оставайся при своих мандавохах!
Спустя немного времени достаю из-под головы какую-то книжку: Долго не могу сконцентрироваться на тексте и, прочитав несколько страниц, снова засыпаю, под приглушенный писк музыки радиопозывных.