Чтение онлайн

Какая невыносимая, свинцовая усталость. Зуммер электромоторов сделает остальное, что-бы погрузить меня в сон!

Блуждаю взглядом по заклепкам нависающего надо мной потолка: Такие же заклепки, как над моей старой койкой. Звуки, долетающие до меня снизу, напоминают скорее запоздалое эхо.

Ощущаю себя как-то странно: «Плавающее состояние сознания » назвал я когда-то такое состояние... Если все то, что я сейчас воспринимаю вокруг себя, все в действительности не существовало, а было бы лишь обманом зрения? Если бы на самом деле я не находился здесь с другими 100 телами? Это же ясно, как пить дать: Все повторяется! Я могу коснуться головой этих выкрашенных белой краской заклепок – одну за другой. Могу нащупать отчетливые гор-бы, образованные на них краской. Это уже было на U-96: один в один!

Именно это я и имею в виду: Здесь все то, что я уже однажды испытал, повторяется, толь-ко более сложным способом. Тот унтер-офицер, что болтает за занавеской полный вздор, не один ли это из унтер-офицеров-дизелистов с U-96?

Волны сна накатываются, но прежде чем накрыть меня полностью, они постепенно спада-ют, создавая во мне всякие мысли: если Старик родился в тысяча девятьсот одиннадцатом, то ему сейчас тридцать три года. Тридцать три и не больше? Курам на смех! Когда мы переживали те несчастья в Гибралтаре, ему было только тридцать. Но для меня он уже был пожилым человеком – на мой взгляд, тогда Старику было около пятидесяти... О времена! Тридцатилетние выглядят как патриархи! Сколько лет может быть этому командиру? Едва одна моя мысль начинает работать, высчитывая его возраст более точно, другая тут же начинает думать о весе подлодки. Хватит ли нам его, чтобы подняться и сделать хоть глоточек свежего воздуха? И исчезает снова… Опять шумы снаружи. На этот раз звучат, напоминая угрожающее собачье рычание. Это должно быть отзвук очень далеких бомб. Но как далеко от нас? Собачье рычание превращается в приглушенный гром опять сбрасываемых глубинных бомб. Бомбежка с перебоями: Бомбят – пауза и снова начинают. Затем два или три четко различимых в тишине забортных шумов. На-конец опять возвращается долгая глухая барабанная дробь – словно барабанят по сильно растянутой коже барабана. Если не ошибаюсь, эта дробь раздается теперь с двух разных направлений. Грохот литавр, раскатистое громыхание и долбежка в барабаны никогда, наверное, не за-кончатся. Братишки хотят, что ли целый день так громыхать, потому что им нравится танцевать под такой грохот? Казалось, они уже в изобилии позабавились подобными акустическими эффектами. Не паникуй, говорю себе. Отвлекись от этих шумов. Жди и пей чай. Не думай о будущем, ни о чем не беспокойся. Что еще вспомню из подобного? Почему Луну должно волновать, что собаки на неё лают?... В моем животе идет бурное брожение. Старая поговорка самогонщиков в самый раз подходит к моей ситуации: «Холодна вода не мутит живота»... Надо бы сходить по большому, но у меня нет ни малейшего желания сидеть на одном из тех вонючих ведер. Уже сама только мысль о том, сколько ведер полных дерьма, мочи и блевотины стоят в лодке, вызывает удушье в горле. В глубине души надеюсь, что кишечник успокоится, и буря в животе уляжется – и продлится это в течение последующих нескольких дней: Надо просто меньше жрать! Было бы здорово, если бы от голода я не ходил по-большому в воняющие дерьмом ведра: Из ничего ничего не бывает – вот еще одна правдивая поговорка. И тут о себе заявил, да и во весь голос, мой мочевой пузырь. Сколько времени прошло на самом деле с того момента, как я помочился в последний раз? Удивительно, что пузырь смог столько выдержать. Может ли пузырь на самом деле лопнуть, или его «клапан» спасет? Черт! Ничего не помогает! Придется вставать, и искать ведро, чтобы жидкость в мочевом пузыре не разорвала меня. Вылезаю из койки и перелезаю через нескольких серебряников, лежащих словно мешки на неприкрытых плитках голого настила, затем, будто утка переваливаюсь через порог люка переборки. В централе выбираю одно из двух больших ведер стоящих рядом с

балластно-осушительным насосом. При обычных условиях, я должен был бы продолжать двигаться вперед, к гальюну, но Тритон может быть до сих пор не работает из-за своего шума.

Левое ведро кажется менее более наполненным, чем правое, поэтому направляю свою струю в него. Она крепкая и тонкая, брызжет как струя молока при дойке коровы. Какое облегчение! С плеч долой и эту заботу. Дай Бог, чтобы кишечник не сыграл со мной злую шутку. В правом ведре, в моче плавает дерьмо, два куска, толстые, как говяжьи рулеты. Я перестаю дышать, чтобы не вдыхать зловоние. Обратно в отсек и на койку. Через свисающую занавеску доносится болтовня. Слушаю вполуха:

– Ты можешь, в конце концов, почистить свою чертову одежду? Совсем культуру потерял?

– А как же, мой сладкий, именно там, где темнее всего: прямо между булками жопы!

НА ПЕРЕХОДЕ Вдруг раздается пугающий меня звон посуды. Поэтому некоторое время стою в напряжении. Небольшой сон приободрил меня. Чувствую себя, как после тяжелой болезни: болезнь была тяжелой, но теперь она позади. Внимательно осматриваюсь, стараясь разобраться, что происходит в центральном посту.

На моем пути сетка двухъярусной кровати. Почему она закрыта на крюки? Что это должно

значить? При такой слабой тряске, вызываемой электромоторами невозможно свалиться с койки, Бог тому свидетель. Что за дурость ...

Ладно, говорю себе, то, что сетка закрыта на крюк – это намек мне: Надо лежать. Поэтому, пожалуйста – поступай, как всегда хотел: Во время шторма я всегда жаждал одного: лежать вытянувшись во весь рост, в тихом месте, вместо раскачивающейся доски трамплина. Сейчас имею то, о чем мечтал: койка, которая не брыкается и не старается сбросить меня с себя. Я могу спокойно лежать, сложив на животе руки, будто помер. Не хватает только цветов. Моя занавеска наполовину открывается, и я слышу:

– Господин лейтенант, вас вызывают в кают-компанию!

– Что случилось? Зачем? – спрашиваю ошеломленно.

– Заморить червячка, господин лейтенант.

– Ужин?

– Не-а – по-настоящему поесть.

И тут замечаю, что из камбуза доносится пряный запах.

– Я бы скорее сказал, завтрак, – продолжает голос и добавляет: – Настоящая вкуснятина – куриное фрикасе, господин лейтенант.

Теряюсь в шквале мыслей: Завтрак? Сколько же я спал? Что имеется в виду под словом «завтрак»? А почему при движении на электромоторах? Неужели наверху белый день? Почему только завтрак? В любом случае, тело нуждается в пище, как аккумулятор в токе производимым генератором. Целую вечность не ел нормально. Мое намерение, по возможности ничего не есть, растворяется.

Вылезаю из койки. Прихорашиваюсь, запустив пятерню в спутавшиеся волосы – весь мой

утренний туалет к столу. Грязный как свинья! А что ты хочешь? Аварийная ситуация!

В кают-компании, за накрытым клеенкой столом, сидят командир и вахтенный инженер. Глаза пустые, как мертвое озеро. Оба помощника занимают свои места на узкой стороне стола. Я просто киваю и получаю в ответ четыре кивка. По соседству раздаются громкие вздохи и всхлипывания. Слышны приглушенные проклятия. Наверное, старшина лодки чертыхается. Странная улыбка блуждает по лицу командира. Самодовольство? Благодушие? Не считает же он своей заслугой то, что нам удалось уйти от Томми? Нам просто повезло. То, что мы все еще живы – это чудо, а не заслуга. И вот приносят куриное фрикасе – как бонус за страдания, так сказать. Я знаю, что это обычный бортовой провиант: все готово, с рисом под голландским соусом. Коку пришлось просто разогреть. Мы сидим сейчас как в отдельном кабинете для важных персон ресторана: В уголке за столиком для постоянных клиентов. Пять человек, не имеющих никакого желания беседовать. Глоток Hennessy или Martell мог бы сейчас осчастливить меня. Я был бы счастлив хотя бы одному из тех тысяч глотков, которые оставил в Logonna или утопил на рейде. Бачковый с видом важным, как у официанта, подходит со своими мисками. Он демонст-рирует нам, поднимая нос и принюхиваясь, как хорошо пахнет от мисок. Еда, как исполнение долга. Но, по крайней мере, приходится выполнять процесс поедания исходя из реалии: Нож и вилка остаются неиспользованными, потому что ложки вполне достаточно для этого соуса с шафраном и кусочками курицы. И в то же время у меня возникает ассоциативное название этого соуса – «Соус – цвета детской неожиданности», и в смысле цвета, и по вкусу.

– Вкусно? – интересуется у меня инженер, с участием в голосе.

– Отменно!

– Немного сыровато – могло бы и получше быть приготовлено, или нет? – продолжает он.

Парень оказывается садистом: разыграет заботливого человека и тут же накладывает мне, поскольку я только что съел свою порцию, новый полный черпак желтого фрикасе с рисом, провозглашая при этом:

– Такой вкуснятины у нас давно не было. А я даже не знаю нашего зампотылу! Кстати, ведь у нас на борту есть еще и половинки персиков в сиропе!

Вливаю в себя чай, только чтобы утопить в нем свое раздражение. Инжмех откинулся на спинку скамьи и сложил руки на животе. Это большое достижение для кока на подлодке суметь приготовить горячую пищу для ста человек, в существующих теперь условиях, – объясняет он мне. И при движении под

шноркелем, узнаю дополнительно, и днем и ночью кок пашет как проклятый: Потому работа на

камбузе ночью довольно трудна. Что особенно трудно, так это то, что при непрерывном сильном давлении ниже атмосферного – до двухсот миллибар и более – никогда не знаешь, имеет ли вода во время приготовления пищи на самом деле сто градусов. Если нет, то кок попадает в довольно глупое положение при готовке. И ничего не поделаешь.

Совсем как наш учитель физики объяснял нам: «Выще тощки кипенья вада не кипить» И в качестве дополнительного пояснения: «Хощь лопни, увелищивая силу пламья».

– Ну и пережили мы пьеску, – подает голос первый помощник, и я могу только восхищаться вдруг проснувшимся в нем красноречием. – Кок хотел испечь пироги и уже замесил тесто, как всегда. Но потом здорово удивился: При давлении ниже атмосферного получилось тесто,

которое так раздулось, что в его горшки не поместилось.

Перед глазами возникает видение того, как кок борется с тестом, а оно веревками свисает с тела, охватывая все его члены, становясь все толще и мощнее, и, в конце концов, удушает его, и никто не может пройти больше от центрального поста к корме, потому что тесто из камбуза достигло последнего уголка и заполнило все переходные люки переборок...