Кремль
Шрифт:
И расшитой кикой своей она коснулась его пыльного сафьянного сапога. Князь Василий с темным как туча лицом стоял тут же и не подымал глаз: жар-птица счастья опять вырвалась из рук и готовилась улететь навсегда. Да уж и улетела…
– Ну, коли так… – вздохнул он и вдруг, сделав усилие, низко поклонился обоим: – Простите меня оба Христа ради…
Сдерживая слезы, он решительными шагами подошел к своему коню и вскочил в седло. Еще несколько мгновений – и вдали тихо рассеялось облачко золотой пыли. Поезд Стеши медлительно пополз к обители святого Сергия: она хотела помолиться там перед последним шагом из жизни за стены монастырские. Страшная рожа Митьки осторожно выглядывала из кустов…
XXVII. Мистр Леон, звездочетец
Москва взволновалась: великий князь Иван Молодой захворал. В ногах у него была такая ломота, что больной просто места себе не находил. Болезнь эта у москвитян называлась камчугом. В палаты великого князя то и дело приходили всякие бабки и ведуны с травами, зелиями и заговорами, но больному лучше не было. И вдруг кто-то надоумил позвать лекаря мистра Леона, жидовина, который недавно прибыл в Москву из страны италийской.
Мистр Леон быстро завоевал в Москве если не симпатии – это для жида некрещеного, который, собака, Христа распял, было совершенно невозможно, – то некоторое любопытство москвитян. Говорил он на какой-то дьявольской смеси всех языков вместе, не исключая и русского: сказывал, что родом он был будто из Галичины. Тарабарщина эта была, однако, всем понятна потому, что сопровождалась она такой игрой выразительного лица и всего этого худого и нескладного тела, что никакого языка жидовину, в сущности, было и не нужно. Мистр Леон был, по-видимому, голоден и потому с величайшим одушевлением брался за всякое дело: «Ну, оборвут в крайнем случае пейсы – важное дело, пхэ!.. Не в первый раз…» Его чрезвычайно уверенные рассказы о схождении звезд и планид заставляли москвитян развешивать уши: значит, вот превзошел человек!..
– Великий князь? Боль в ногах? – воскликнул мистр Леон. – Так чего же вы себе молчите?.. Да через три дня он у меня плясать будет!.. Пхэ…
– Смотри, Леон… – предостерег его дьяк Федор Курицын. – Великий государь у нас в этих делах строгонек: чуть не потрафишь – он тебе Италию твою отсюда, из Кремля, покажет…
– Ай, и что это только за народ смешной!.. – подымал к небу длинные руки мистр Леон. – Так я же ж толком говорю вам: не вылечу – голова долой… Довольно с вас того?
– Пожалуй, хватит… – усмехнулся в бороду дьяк. – Погодь, я доложу вот великому государю…
И в тот же день он обсказал все Ивану.
– Жидовин, говоришь? – поморщился тот.
– Жидовин, великий государь…
– Погано дело… – сказал Иван. – Ну да тут разбирать уж не будешь: великий князь котору ночь уж не спит. Ты только Леону этому твоему скажи: чуть что не так, сичас же вслед за Антоном к чертям отправлю…
– Я уж упреждал его. Говорит: голову в заклад даю…
– Ну ладно, коли так… Вот ужо с сыном поговорю…
Иван Молодой очень лиховался: как ноги ни положи, нет вот и нет им спокою. Елена холодно держалась в стороне. Князь Василий после попытки похитить Стешу – об этом на Москве уже заговорили – уехал в свои вотчины, и Елена мучилась нестерпимо и его отсутствием, и тем, что он ту, другую, больше любит… Но Елена была не из тех, кто опускает крылья: в вынужденном безделье палат великокняжеских она неустанно ткала пеструю паутину своих горячих фантазий. Во всяком случае, Стеша с ее дороги уже устранена совсем… Нет, своего она добьется!..
Приближенные, чтобы развлечь великого князя, пускали к нему всяких бахарей. Особенно часто бывал теперь у больного старец Пахомий Логофет, монах-сербин, который так насобачился в составлении всяких житий. Он продолжал неутомимо печь их, стараясь, чтобы было все поелейнее, побожественнее, со слезой, с воздыханиями… Елена презрительно смотрела на старика с высоты своей царственной красоты: ей вся эта елейность внушала только презрение…
Больной, глядя в окно, как тысячи работных людей неутомимо воздвигают стены и стрельницы московской твердыни, внимательно слушал рассказы Пахомия о далеком Царьграде, теперь погаными полоненном, и казался он ему какою-то страною чудес.
– Я ведь весь исходил его… – шамкал мних дряхлый. – Все видел, всему поклонялся, все лобызал… Господи, и чего-чего там только нету!.. Вот у той же святой Софии показывали тогда дверь от Ноева ковчега, чепь железную, юже ношаше Павел Апостол, слезы Богородицы, сседошася аки земчюг… А на берегу моря видел я песок, идеже больнии нози погребают и збирают черви из них и из всего телеси и здрави бывают; вот бы тебя, княже, туда свозить!.. И есть еще мовница Константинова. Царь ихний, Лев, воды возвел и корыто учини каменно велико, хитро и мудро, у того же корыта нищий приходящий мыяхутся, а во угле мовни тоя полож бочку древянну велику, у нея ж семь гвоздь, да какову воду хощет, такову и точит. А мзды не имает ни у кого же мыющихся – на то поставлен страж, болван, аки человек камен, и лук медян в руце его и стрела медяна ж. Да аще кто у кого захощет взяти мзду, то он устрелит бочку и не будет воды от нее… – тянул старик, борясь с дремотой. – А по Великой улице можно дойти до Правосудов, яже сотворил Леон, царь премудрый: как людие створены и порты на них латинстие, оба красного мрамору. И один право судит о поклепе, а другий о заиму и торговлях и об иних вещах. Да аще кто кого поклеплет и он, пришед, всыплет в руки болвану, и колько будет правых кун, только то тот и примет, а лишнего никако же не примет, но летят куны мимо… А фрязи попортили болванов: един перебит наполы, а другому руки и ноги перебиты и носа сражено… А перед одним монастырем видел я, княже, жабу каменну, которая при Льве Мудром ходила по улицам и пожирала сор, а люди вставали поутру и видели, что улицы чисты…
Дремота одолевала старика, и он шамкал, сам уже не зная что. И вдруг на пороге встал отрок:
– Великий государь…
В покой шагнула величавая, точно опаленная грозой фигура уже стареющего Ивана. Логофет низко склонился перед повелителем и незаметно, комочком, выкатился. И, поговорив для прилику с сыном о том и о сем, великий государь сказал небрежно:
– А тут жидовин один, которого наши послы из Венеции вывезли, берется вылечить тебя… Голову, говорит, в заклад даю…
– Дак что? – согласился измученный Иван Молодой. – Пущай попробует…
– Уж не знаю как… – раздумчиво сказал Иван. – Больно веры-то у меня в их хитрость нету… Вспомни Каракучуя… А ежели поглядеть за ним, может, попробовать и можно.
Всего он недоговаривал, и сын понимал это. Иван Молодой был наследником престола, и у него был уже сын, Дмитрий. Но и у Софьи уже родился сын, которого крестили Гаврилой, а звали все Васильем. Ежели за Молодым стояло первородство и то, что он уже был объявлен наследным государем, то Гаврила-Василий был потомком императоров византийских, и за ним стояла вся хитрость и жесточь Софьи. По Москве уже ходили слухи о возможности борьбы за стол московский… И все это было скрыто за осторожными словами Ивана, который уже начал колебаться, кому передать власть.
– Только в нутро надо остерегаться зелия их принимать… – сказал он. – А ежели больно настаивать жидовин будет, так пущай сам первый от всего прикушивает…
– Ну, чай, не о двух головах… – усмехнулся Молодой и вдруг весь сморщился и застонал: – Господи Батюшка, ну терпения вот нет никакого!..
– Так я велю позвать, коли так, жидовина…
– Прикажи, батюшка, – авось и поспособствует…
И вдруг Ивана точно осияло, и в груди его стало вдруг нестерпимо тесно: в горницу вошла Елена.
– Здорово, батюшка… – низко склонилась она перед ним.
– Здорово, Оленушка… – стараясь удержать дрожь в голосе, отвечал Иван.
Они всегда избегали смотреть один на другого: глаза говорили слишком много страшного…
Иван, чтобы ничего не замечать, начал морщиться и стонать.
– А ты, Оленушка, приглядывай за мужем-то… – сказал Иван. – Никак не вели жидовину к нему одному входить…
– Слушаю, батюшка… – сказала она и обожгла его взглядом.
Она иначе не могла: свою силу она должна была чувствовать всегда.