Чтение онлайн

Духовная красота Стеши произвела на Елену сильное впечатление, а Стеша точно и не заметила ее: она вся ушла в молитву. Стеша во всем была прямой противоположностью Елене, но та поняла, что Стеша соперницей ей быть может, и соперницей опасной. И тут же, в церкви, среди гробниц великих княгинь московских, под стройное пение женского хора, в голове Елены сразу началась обычная для нее игра мысли. Первое, что пришло в голову, – это яд. Но если верно, что он так любит эту бледную красавицу, то как еще это подействует на него? Игра опасна. Он слишком горяч… Или князю Андрею открыть глаза на то, что у него под носом делается?..

Обедня кончилась. Богомольцы широкой улицей расступились перед невесткой государевой, и она, прекрасная и величественная, прошла мимо скромной Стеши. Жившая в стороне от всего, Стеша не знала того, что знал даже Митька Красные Очи, а и узнала бы, так не поверила бы и подумала бы, что это навет лиходеев… Елена сразу разгадала ее: Стеша боится жизни – она испугалась ее раз навсегда, еще на пороге ее, и не сумеет взять от нее то, что можно. И вот, слабая и робкая, она все же побеждала ее в сердце любимого.

Елена не находила себе места. От князя Василия не было, да и не могло быть никакой весточки. Старый князь Патрикеев при редких встречах с ней говорил, что посольство в Вильну прибыло, слава богу, что переговоры идут, но разве это нужно было красавице?.. Она так рвалась к Василию, что теперь ей часто казалось, что прав был он, когда звал ее с собой в эти синие дали, что надобно бросить все эти затеи ее, умчаться с ним на край света и там целовать и миловать его и владеть им безраздельно… Но как же он звал ее за собой, а у самого тут зазноба? Или Митька, подлая душа, так только наврал ей все, чтобы денег выманить? И вдруг осенило: так это прежде всего от Стеши, недоступной, жестокой, хочет он бежать!.. Ярость ослепила ее: а-а, нет, тогда поищи себе другую утешительницу!.. Но опять вспомнилась страсть его бешеная, его подозрения, его муки, и снова ясно говорило ей сердце, что нет, и ее любит бешеный…

Задача ее была проста: делиться она не желает, покинуть его она не может, но не может и терпеть рядом этой соперницы с ее небесными глазами. Мешал и муж ненавистный. Вообще, если порасчистить немножко вокруг себя, виднее будет, что делать и куда идти. Тогда, может, и Вася будет порешительнее… И каких дел она с ним наделала бы – на всю вселенную шум пошел бы да слава!.. И опять ясно встало в душе: нет, будь от него шапка Мономахова только руку протянуть, и то едва ли бы потрудился он принять ее.

Ну, будь там что будет, а тех, кто мешает, надо убрать!..

– Что?!

И светло-серые глаза владыки новгородского Геннадия выкатились, и рот раскрылся:

– Верно говорю, владыка… – сказал его владычный дьяк, Михайло Алексеев, по прозвищу Пелгуй, тощий, сухой, с рыжей бородой длинным клином. – Пьяные были, оттого все и открылось… Дьяка Самсонку я уж пытал, и он сознался, что они с попом Наумом расщепляли святые иконы на лучину и жгли их в печи, а поп Наум, проходя мимо Богородицы, кукиш ей казал…

– Да ты в уме? – во все глаза, все еще не веря, смотрел на него владыка. – Господи, помилуй…

– В уме, владыка святый… – гладя бороду, повторил дьяк. – Иконы и кресты некоторые из них перед народом болванами нарицали, а другие привязывали к воронам деревянные крестики и отпускали: вороны садятся на стерво и на кал и крестом по нем волочат, а тем любо. Слухи-то давно по Новгороду ходят, что ересь тут крепко гнездо себе свила…

– Так чего же вы все раньше-то молчали? – весь вдруг налившись кровью, стукнул подогом владыка. – Что это за народ!..

– Да что ж было говорить-то, владыко, коли ничего верного в руках не было? – рассудительно сказал дьяк. – А вот на месте пымали и доносим, так, мол, и так, владыка святый, у нас в Новгороде не слава богу…

Владыка повесил кудлатую, сивую голову в белом клобуке. Это был тяжкий удар и для Церкви, и для него самого. Главное, попы, стервецы, первые в ересь полезли, вот что всего обиднее было!..

Это был тот самый Геннадий, который так мужественно выступил против митрополита в вопросе о хождении посолонь. Всю эту кашу он заварил тогда вместе с епископом ростовским Вассианом Рыло, а заварил он ее потому, что у него с митрополитом счетец небольшой был. Раз как-то навечерие святого Крещения случилось в воскресенье, и Геннадий, тогда архимандрит Чудова монастыря, разрешил монахам кщеную богоявленскую воду пить поевши, в церковном уставе о том ничего писано не было. Митрополит Геронтий, ненавидевший Геннадия, сейчас же повелел изымать его. Тот, спасаясь, убежал к великому государю. Митрополит сам потек к государю, обличил преступника, много на него глаголаша, и государь выдал ему беглеца. Митрополит велел сковать его и посадить под палатою в ледник. Тогда великий князь с боярами стал молить владыку простить Геннадия, и тот простил. Но Геннадий ему не простил и – выдвинул посолонь. Много и премного спорили, но, несмотря на то что du choc des opinions jaillit la verite [26] , истины не обретоша, и каждый остался при своем. Великий государь в ожидании великих решений приостановил, однако, освящение новых церквей. Он думал, что митрополит уступит ему – он тянул сторону Геннадия, – но тот в ответ на настояния великого государя оставил свой посох в соборе и съехал в Симонов монастырь, взявши, однако, с собой ризницу про черный день. Он заявил, что, если великий государь, приехав к нему, не добьет челом и роптания своего, чтобы посолонь ходити, не оставит, тогда он и совсем покинет митрополичий стол. Так как на его стороне был весь клир и все миряне, то государь поневоле уступил и послал сына просить святителя, чтобы тот возвратился на стол свой. Митрополит не послушался Ивана Молодого. Тогда великий государь сам поехал к нему, «во всем виноват сотворися», и в хождении ему волю дал, как велит. Святитель победоносно возвратился в монастырь свой «у Чуда», и таким образом Геннадий, вместо того чтобы насолить ему за кщеную воду, только сам содействовал к его вящему возвышению…

Повесив голову, Геннадий думал над неприятными известиями дьяка. Дело выглядело решительно негоже. Новгород продолжал колобродить. Семена, посеянные стригольниками и другими вольнодумцами, прорастали. Еретики пестрообразно разбились на многие толки, новгородцы в укромных уголках – они помнили, как спихнули с моста Карпа с дружками его, – кипели спорами о божественном. Наружно еретики-попы показывали себя великими ревнителями веры, громко требовали бичей и скорпионов для всех в вере шатающихся, а потихоньку совращали народ.

– И что же, много по городу таких злодеев? – тяжело вздыхая, спросил владыка.

Он был угрюм… Чего доброго, митрополит теперь поставит ему в вину прежнее разладие и потянет его к Иисусу… И донести Москве обо всем было опасно, но было опасно теперь и бездействие.

– Да как тебе сказать, владыко? – развел дьяк корявыми руками. – Ежели бы они оказывали веру свою, то…

– А, дурак!.. – сердито бросил владыка. – Ежели бы они оказывали зловерие свое, так тогда мне тебя и спрашивать было бы нечего. Вот доверь дело таким олухам царя небесного, а потом и скреби в затылке-то!.. Что в народе о них говорят?

– А говорят так, владыко, – несколько обиженно сказал дьяк, – что из попов многие их прелести поддались и в городе, и даже будто и по селам, и множицею глаголют, и словопрение творят, пытая неизреченные судьбы Божий… Но очень уж все они тонки… Так можно сказать: который поп с простинкой, так на это дело пойти побоится по невежеству своему, а те, которые книжному учению хитры, те, почитай, все с разбойниками заодно тянут…

– Ах ты боже мой, боже мой!.. – сокрушенно качал головой владыка. – Ну, что ты с такими олухами делать будешь? И главное, никак я не пойму, чего попишки-то тут добиваются: ежели попов не надо, так сам-то ты, дурак, чем жить будешь?..