Чтение онлайн

Жена Пахи, дородная Валентина, сидела, расплывшись, на диване, не то кофту себе вязала, не то свитер Пахе. Единственная, пожалуй, толстая женщина на всю Холмовку. Еще бы не раздобреть: работа у нее на пекарне — нельзя сказать, что тяжелая, поселок малолюдный, от силы десятка три домиков, выпечки Валентина скудные делает, и не каждый день. Детишек бог тоже не дал.

Бывает же в жизни: Сашка вон с Устиньей и то не подкачали — мальца ждут, а такая здоровенная баба и такой здоровущий мужик — и без детишек. Усыновили бы кого-нибудь, что ли?

Валентина, когда мужики вошли, зашевелилась, поерзала на диване. Диван под ней жалобно всхлипнул, застонал пружинным нутром. Глухов подумал, что Валентина уйти собирается, не станет уши развешивать, вникать в мужицкие разговоры. Но пекариха лишь поудобнее умостилась на диване, вновь принялась за рукоделье.

Стол в комнате был уставлен папковыми и латунными гильзами, банками с дробью и порохом, коробками с пыжами и прокладками. Хозяин патроны заряжал.

— Ты сколь соображаешь, нет? — усадил он перед собой, взялся распекать Глухова. — Ухряпал лося и везет спокойнехонько.

— Кто знал, что все так обернется.

— Вот и я говорю, голову надо иметь, а не кочан каг пусты.

Паха зажег свечу, начал закапывать заряженные патроны воском.

— Как зверя-то добыл?

— Случайно совсем.

— Случайно, да с намерением, — засмеялся Паха, повеселевший от чего-то.

— Нет, честно, — уверял Глухов. — Знаешь, где трасса Гнилую речку пересекает? Там и угораздило зверя… по уши влез. А я мимо проезжал. Накинул на шею трос, ну, и… разве ему выдюжить?.. Что охотинспекция? Как думаешь?

— Охотинспекция? — помедлил с ответом Паха. — Охотинспекция, во-первых, определит, живой ли был лось, когда ты его вытянул.

— На кой ляд?

— А может быть, зверь после прикончен?.. Все, Ваня, по следам увидят. Зверь без следов ничего не делает. Увидят: пытался ли он встать, не ворочался ли… Во-вторых, придерутся, почему, мол, сразу не сообщил, не позвонил куда следует?

— Брось… — возразил Глухов. — И кому звонить? В воскресенье-то?

— Милиции… кому. Милиция всегда работает. Ни днем, ни ночью не дремлет.

— Ну, закрутился, мол. Не допер.

— Наивный ты человек. А кто зверя сеном маскировал, кто ребят пазгал? — напирал Паха. — В-третьих, она выяснит: много ли ты сделал для спасения увязшего лося.

— Уж и выяснит? — впервые по-настоящему запаниковал Глухов.

— Выяснит, не сомневайся, — заверил Паха. — На место выедут. Все высчитают, все вымеряют… Не проволок ли ты зверя дальше, чем надо, вовремя ли трос ослабил…

Вот она черная бездна, куда его во сне затягивала лосиха. Опять у Ивана свело скулы от страха, опять эта бездна-дыра дохнула на него могильным, ледяным холодом.

— Ты Корнюшина, охотинспектора нашего районного, знаешь? — спросил Паха. — Он тебе до чего угодно докопается. Это, брат, такой мужик — ходи да оглядывайся. Встретил меня нынешним летом в Чиньве и говорит: «Ну что, Павел Степанович? Не сошлись еще наши лесные дорожки… Сойдутся еще, будь спокоен… Непременно даже сойдутся». Так и сказал, зараза… легавый лесной.

Глухов оцепенело молчал.

В каком-то полуосознанном, взвинченном состоянии, не зная, как унять, утихомирить себя, бродил он и бродил по улицам поселка.

Много ли он сделал для спасения лося? Нет, конечно. Но попробуй сообрази впопыхах, попробуй предприми что-нибудь путное.

Почему зверя сеном маскировал?

Ничего он не маскировал. Сено домой вез, корову кормить нечем.

Почему ребят пазгал?

Да, пазгал. А чего они цепляются, черти! Под сани захотели попасть?

«Не завидую… ой не завидую я тебе, Ваня», — напутствовал его Паха в прихожей, когда он уходил от Волковых.

Нужно было ухватиться за что-то, не думать, забыться хоть на время. Он погорел, ясное дело. Чего теперь бисер метать.

Водка не помогала, напрасно Глухов не раз уж прикладывался к распочатой бутылке, добрых две трети вылакал.

Оставалось или домой идти, Людмилу с Мишкой уму-разуму поучить, порядок навести в семье, или же на люди, в клуб нагрянуть, устроить там хороший разгон кой-кому.

Пятисотка, горевшая на столбе перед клубом, бревенчатым, широкооконным строением, выхватывала из темноты афишу: «Двенадцать разгневанных мужчин». Лешка заботится, каждое воскресенье новую картину привозит, отрывает холмовцев от телевизоров, от домашних диванов.

Сильно шатаясь, кренясь то вправо, то влево, изображая из себя крепко поддавшего (кожан на нем распахнут, фуражка козырьком на затылок съехала), Глухов шумно ввалился в фойе клуба.

Картина еще не началась. Лешка-киномеханик, он же заведующий клубом, он же устроитель танцев и прочих увеселительных мероприятий, стоял в дверях зрительного зала, продавал билеты, впускал холмовцев на сеанс. Зал за его спиной нетерпеливо гудел, требовал гнать фильм. Но Лешка чего-то медлил, не гнал, поджидал, видно, еще зрителей.

Фойе было пустое, и лишь в углу, у большого, потертого и побитого бильярда крутились семь-восемь мужиков, те, кому и кино не больно-то нужно, дай только шары погонять.

Глупо посмеиваясь и кривляясь, Глухов принялся мешать мужикам: подталкивал их, переставлял шары. Да все с хамством, все с подковырками.

— Тоже мне… игрочишки вшивые! На подставках и я могу.

— Эх, мазила ты, мазила! Так, поди, и с бабой своей…

— Куда, слепошарый, смотришь? Быстро лупи свояка в среднюю!