Чтение онлайн

– О! – Диху развел руками. – Так ведь я тебя не держу, маленькая смертная самочка. Если ты не хочешь моей защиты, что ж! Ступай себе. Не обессудь только, но прежде я заберу назад те знания, что вложил в твою маленькую головку. Да, и рубашку, кстати, тоже. Поглядим тогда, далеко ли ты уйдешь от порога этой комнаты. Рискнешь?

И зубы показал, откровенно забавляясь. Ну не бить же ее, в самом деле? А припугнуть надо. Иначе не успеешь оглянуться, как это растерянное дитя со свойственной их породе живостью начнет грызть протянутую руку.

Безрадостные перспективы, так кратко и емко обрисованные Диху, открылись предо мной во всей их устрашающей наглядности сразу же, едва лишь слова угрозы слетели с его красивых губ. Даже особо фантазировать не пришлось. Голая и безъязыкая девка вызвала бы нездоровый интерес и в очень гуманном двадцать первом веке, а тут у нас шестнадцатый только начинается, о правах человека никто еще ни ухом, ни рылом. Пришлось мне срочно переплавлять гордыню на почти искреннее послушание. Сид на самом деле мог сделать со мной что угодно: продать, проиграть в кости, убить и при желании съесть.

– Ладно. Но одеться-то можно? – пошла я на попятную.

– Будет неплохо, если ты добавишь «мой господин». Немного вежливости не помешает, а? – Довольный результатом первого урока покорности, сид хохотнул. – Ладно. Эта добрая женщина научит тебя одеваться и присмотрит за тобой. Завтра мы отправляемся в путь. Сначала в Новгород, а затем… – Он мечтательно прижмурился. – Затем… Увидишь.

И ушел не прощаясь, только ключнице бросил:

– Я полагаюсь на тебя, добрая женщина.

Прохлаждаться на женской половине слишком долго – это, даже с точки зрения очень терпимого к выходкам приятеля Ивана Дмитриевича, как-то чересчур. Сид уедет, а боярину с этими людьми дальше жить. Нехорошо вводить в смущение умы боярских людей, разгуливая по родовому гнезду Корецких слишком уж по-хозяйски.

«А с другой стороны, – подумал Диху, – уже за одно то, что я уберу с глаз долой не только приблудную девку, но и пащенка Прошку, семейство Корецких должно быть благодарно. Например, посадник».

По правде, нагулянный от безродной женки мальчишка своим существованием попортил Ивану Дмитриевичу немало крови. Вдовый боярин – фигура крупная, политическая, а при местных строгих нравах побочные дети – это проблема. Тем паче что батюшка откровенно потворствует байстрюку и перед законным наследником явное предпочтение оказывает.

Вот почему Иван и девку отдал почти без торга, и по терему шастать дозволяет. Но злоупотреблять этим не следует. Тем более что приглядывать за своим имуществом сид может и не столь явно. Дар невидимости – врожденная способность всех детей Холмов, и теперь, когда цель достигнута, он не видел причин не воспользоваться преимуществом. Да и девушка, не замечая рядом хозяина, будет вести себя естественней.

– Слушаю и повинуюсь, мой господин, – гнусным шепотом передразнила я вредного нелюдя.

Безопасности ради сделала я это, только когда он вышел из горницы. Настолько выразительно посмотрела на меня Марфа Петровна.

– Ты бы языком не мела попусту, – предупредила ключница. – С Тихого станется свои посулы исполнить, чтоб ты знала. С этакими злыми глазищами-то.

И не поспоришь ведь. Вроде бы просто глянул искоса, а от льдистой звериной зелени его глаз – аж мороз по загривку.

И чтобы отвлечься от личности Диху, я решила расспросить ключницу о политической обстановке в мире, если так можно выразиться. Марфа Петровна, конечно, не диктор теленовостей, но должна же она иметь какое-то представление о местных реалиях? На деле оказалось, что ничего такого добрая женщина никому не должна, тем паче какой-то ничейной приблуде. Заодно выяснилось, что в тысяча пятьсот тридцатом году от Рождества Христова такая важная персона, как боярская ключница, доподлинно ведает обо всех запасах, видит всю дворню насквозь и блюдет хозяйский интерес пуще собственного, а остальное ее не касается.

– Не нашего ума это дело, заруби себе на носу, девка! – сурово пресекла крамольные разговоры Марфа Петровна. – Давай-ка обряжайся в человечью одежку быстренько и молча. Недосуг мне с тобой возиться.

Мятые тряпки, извлеченные ею из сундука, меньше всего походили на яркие наряды средневековых боярышень с картин художников девятнадцатого века, но ничего киносказочного я и не ждала. С этнографией я вообще-то на «ты», образование позволяет, однако сейчас эту самую этнику требовалось надеть на себя, причем без всякого нижнего белья.

– А где вещи, которые были на мне раньше? – уточнила я на всякий случай.

– В печке сожгла, – ответствовала Марфа. – И трижды «Отче наш» прочитала. Устраивает?

Кто бы мог подумать, что обычную ночную рубашку будет жалко почти до слез. А уж себя-то как жаль, никакими словами не передать.

Удивительное дело, но, только стоя в растерянности и смятении над грудой чужой одежды, я вдруг целиком и полностью осознала, что со мной случилось нечто воистину ужасное и необратимое, что-то среднее между похищением маньяком-убийцей и автомобильной аварией.

Попав в неприятности, я всегда старалась представить еще более тяжелую жизненную ситуацию. Скажем, теряю я под колесами поезда обе ноги. Вот ужас-то! И в сравнении с участью калеки непогашенный кредит и предательство Даньки кажутся сущими мелочами, не стоящими смертельных переживаний. Последние полгода я только и делала, что твердила себе: «Ты – молодая, живая, здоровая, руки-ноги на месте, какая-никакая крыша над головой есть, так чего скулить? Все как-нибудь образуется. Все будет хорошо».

Вот и образовалось. Чужой мир, чужое время, чужие обычаи. И я всем чужая и мне все чужое. И сам собой напрашивался классический вопрос: «За что мне все это?» Собственно, ответа никогда не существовало. Просто с некоторыми людьми случаются плохие вещи. Вчера жребий пал на Екатерину Говорову, только и всего.

– Не реви, – проворчала Марфа, решив, что я сейчас начну рыдать.

Я не хотела, но слезы сами потекли.

– Слышь, дуреха, не реви, сказала. Ишь, нюни распустила! Кобылища здоровая, а ревет, как дите малое.