Чтение онлайн

Обычное зрение вернулось к ней, когда ее окатили холодной водой. Она обнаружила, что лежит на земле, подтянув колени к животу, а над ней стоит дядя Леша и держит в руках перевернутое ведро. Из ведра вытекали остатки воды. Дядя Леша ей что-то говорил, но она не могла разобрать что именно. На нее снова обрушилась вода, и тогда она полностью пришла в себя.

— Ты в порядке? — услышала она, — Как себя чувствуешь?

— Я в порядке, — сказала она, отплевываясь от воды, села, и добавила, стараясь звучать уверенно, — Продолжим.

Дядя Леша с сомнением глянул на писаря, но тот махнул рукой, мол можно продолжать. И они продолжили. Она стояла за спиной заставника, как за камнем, возвышающимся над стремниной, который хоть немного, но защищал от этих шквалов, накрывающих с головой. Ужас, страх, черная тоска, утрата желания жить и хоть что-то делать… Время от времени она оказывалась в воде, и дядя Леша тоже теперь ходил «скупнуться», а на мостках оставался сидеть один Михалыч. Несколько раз ее рвало. Она теряла счет времени, будто в отупении, и это было даже хорошо, потому что так было легче переносить нифриловые удары, но потом к ней снова возвращалась пронзительная ясность.

Один раз она сдуру все-таки решилась проверить кто прав, академическая теория нифрила или старый писарь, во время пущенного заклятия высунула голову из-за плеча заставника и сразу пожалела об этом. У нее, как и предупреждал писарь, «сорвало чердак». После этого сделали большой перерыв, разожгли потухший уже костер, грели остатки ухи, ели, а потом еще пили чай, наблюдая за закатом. Оба дядьки посматривали на нее, вроде как с жалостью, будто давая понять, если она захочет все прекратить, они поймут. Ольха терпеть не могла, когда ее жалеют, и, наверное, только из-за этих жалеющих взглядов, сообщила, что готова продолжать.

И они снова вернулись на поляну, продолжив уже при свете луны. Кожа на запястье, где у нее был образ волка будто горела. Ольха думала, что там непременно будет ожог, но говорить ничего не стала: «а то дай им только повод, сразу скажут, что пора прекращать». Она украдкой посмотрела на руку. Кожа действительно сильно покраснела, но увидев, что творится с ее «образом», она даже забыла о жжении. Он больше не был зеленым. Переливаясь всеми цветами радуги, рисунок играл красками, цвета перетекали один в другой. Зеленый цвет менялся на синий, синий — на коричневый, потом — на красный, после чего желтел и опять становился зеленым. «Вот так дела», — подумала она и, шипя от боли, натянула рукав пониже.

Когда они закончили, стояла ночь, и во всю светили звезды. Ольха так умаялась, что не смогла дойти до избушки, повалилась прямо в траву и уснула. А когда проснулась, уже было по дневному светло. Оказалось, что она лежит на нарах в избушке заставника. Очевидно, перетащил ее сюда дядя Леша, сам он сидел за столом у окошка, явно поджидая, когда она проснется. Увидев, что Ольха открыла глаза, заставник сразу заулыбался.

— Ну, ты как? Оклемалась?

— Да, вроде в порядке, — сказала она, прислушиваясь к ощущениям.

Тут она вспомнила про ожег и посмотрела на руку. Запястье было замотано чистой тряпицей и не болело совершенно. «Никак монету мне с заморозкой примотали», догадалась она.

Она попыталась размотать тряпку, но развязать узелок одной рукой не смогла. Дядя Леша тут же подсел и начал ей помогать. Как только повязка была снята они оба уставились на ее руку. Монета с заморозкой справилась отлично, от ожога не осталось даже следа. Но Ольху сейчас больше всего интересовало, что стало с ее образом. Игра цветов теперь полностью прекратилась, рисунок застыл, и стал двухцветным, как если бы кто-то по границам прежних зеленых линий прочертил этот же рисунок еще и красным цветом.

— Ух-ты, он теперь и красный, и зеленый одновременно! Дядя Леша, скажи, получилось?

— Да-а, — хмыкнул заставник, потирая бровь, — Кажись получилось!

Глава 18. Учебный штурм.

Кто-то тряс Макарку за плечо:

— Макар, просыпайся. Уже утро.

Он тут же распахнул глаза. Макарка всегда спал крепко и при этом чутко, чему Акима открыто завидовал. Их камора, натопленная с вечера, к утру сильно остыла. Через печной дымоход залетали снежинки, таять они и не собирались. У печки возился один из Цапель стрелков. Кто именно, Макарка определить не смог.

Аким как-то предложил повязать им на рукава разноцветные ленточки, чтоб их между собой отличать, но те отказались. Тогда он просто махнул на них рукой. На берестушке с расчерченным графиком дежурства он ничтоже сумняшеся отписал их как стрелок — 1, стрелок — 2 и стрелок — 3. Пусть мол сами определяют, кто из них под каким номером.

Макарка поплескал себе на лицо воды из бадейки и взялся помогать стрелку растапливать печь. Он подбирал тут и там накиданные мелкие щепки, подавал дежурному на розжиг, а сам при этом посматривал на него украдкой, все — таки надеясь отыскать в нем особенную черту, отличающую его от братьев. Подумал было, что вроде бы это Уамас, но потом засомневался. «А, леший с ими, морока нифрильная. Один Васька только их отличает как-то».

Макарка предпочитал разговору действие, отчего некоторые почему-то считали его не только молчуном, но и вовсе нелюбопытным человеком, будто бы то, что вокруг него происходит, совсем не волнует его. Однако те, кто был хорошо знаком с Макаркой знали, что это совершенно не так. Напротив, иногда даже поражались его наблюдательности, умению подмечать необычайное количество мелких деталей, в большинстве ускользающих от внимания остальных.

Вот только в случае с братьями стрелками, в отличие от Васи, различить их между собой у него никак не получалось. Впрочем, Макарка был парнем догадливым, и подозревал, что просто на просто стрелки сами подсказали Васе, как своему вожаку, эти самые отличительные черты. Он мог бы напрямую спросить Васю об этом, и даже скорее всего тот бы не отказал Макарке, но он хотел разгадать эту загадку сам, посчитав это для себя неким вызовом.

Вообще говоря, некоторые недоумевали, почему десятником в их отделении стал Вася, а не Макар. Один из парней пластунов, с которым Макарка мотался по окрестным лесам, изучая азы полевой разведки, никак не мог успокоиться: «Макар, ты же на копьях лучший поединщик в роте, почему не стал десятником?» — Макар только пожимал плечами. А что ему объяснять? Поединщик он потому и поединщик, что хорошо умеет один на один выходить. А управлять десяткой — дело совсем другого порядка.

Ход Макаркиных мыслей прервал Аким, зашевелился и почмокал со сна губами, как всегда и делал прежде чем открыть глаза. Этот лежебока зенки свои всегда продирал последним. И как всегда, вместо того чтобы вставать умываться, он вытащил откуда-то из-за головы замусоленную книженцию устава, натянул одеяло на подбородок, утвердил книжку себе на грудь и принялся вслух читать очередное уставное уложение.