Чтение онлайн

Из руки в руку.

Он почти чувствовал, как формируются связи в его маленьком мозгу и мышцах, как на самом деле и было, так что он все лучше овладевал своими пальцами.

Некоторое время спустя — он не мог даже предположить, сколько дней или даже десятидневок прошло, — за ним пришел отец и снова отнес его на маленький пляж между доками.

Он опять очутился под водой, пока не пошли пузыри и вода не хлынула внутрь. Реджис пытался сосчитать в уме, сколько времени прошло, прежде чем его вытащили на воздух и потрясли, но для того лишь, чтобы вскоре снова окунуть в море.

— Ты найдешь глубины, — сказал отец, вытащив его из воды, и погрузил обратно.

— Где живут устрицы, — добавил он во время следующего подъема.

— Будешь классным ныряльщиком, как твоя мать! — объявил грязный, оборванный хафлинг, и Реджис вновь отправился под воду.

На этот раз на гораздо, гораздо более долгий срок. Он потерял счет ударам сердца, потерял всякое чувство времени вообще. Лишь мало-помалу ему стало не хватать воздуха, и это не было острой необходимостью, как если бы он тонул, скорее пожеланием.

Прошло еще немало времени, прежде чем отец снова вытащил его из воды. Взрослый хафлинг внимательно осмотрел его, затем утробно хохотнул и объявил:

— Ни чуточки не посинел!

Глава 6. Избранная

Год Возрожденного Героя

(1463 по летоисчислению Долин)

Незерил

Ни капли страха, ни мгновенного сомнения не испытала Кэтти-бри на пути из Ируладуна. В дни,

проведенные ею там, — столетие на Ториле — она танцевала танец Миликки и пела песню Миликки, и вышла из леса с великим пониманием своей богини и великой верой в вечный круговорот жизни, вышла, чтобы начать свой свободный полет, отыскать матку, сделать первый вдох в новом теле — перевоплощенной, возродившейся.

Это случилось в ночь весеннего равноденствия.

Священная ночь Миликки, ночь рождения ее избранной.

Туго спеленатый младенец казался совершенно беспомощным перед топчущимися в палатке взрослыми. Но хотя Кэтти-бри не могла даже шевельнуть рукой под плотными пеленами, она инстинктивно сознавала, что в ее распоряжении осталось несколько могущественных заклинаний, к которым она может прибегнуть, чтобы защитить себя: двеомеров, для которых жесты не нужны.

В отличие от друзей, таким же образом покинувших Ируладун, младенческая неловкость миновала Кэтти-бри. Конечно, детские инстинкты беспокоили и ее тоже, но благодаря своей связи с богиней она оказалась намного лучше подготовлена к этому путешествию и более осведомлена и потому смогла подчинить себе свои младенческие проблемы и желания.

Удача сопутствовала ей, поскольку ее мать — Кэтти-бри слышала, как отец и остальные ласково называли ее Кавитой, — обожала дочку, часто брала на руки и прижимала к себе, лишь время от времени передавая младенца другим женщинам, набивавшимся в палатку и желавшим прикоснуться к новорожденной. Для бединского племени десаи рождение ребенка было воистину великим праздником, и в центре этого события очутилась Кэтти-бри — Рукия, как ее назвали.

Она благоразумно хранила молчание, пока ее баюкали, и ворковали, и подолгу обсуждали ее прямо при ней же, поскольку хорошо помнила, что произошло с Вульфгаром, родившимся заново, и боялась так же забыться и выдать какие-нибудь разумные слова.

Поэтому младенец, бывший на самом деле женщиной, лежал на спине и наблюдал, и считал этот прекрасный опыт наградой за понимание и осведомленность. Много раз в эти первые дни Кэтти-бри безмолвно и горячо благодарила Миликки.

Всего несколько дней спустя племя двинулось дальше. Кэтти-бри, туго спеленатая, как всегда, была приторочена ремнем к материнской спине. Она напрягала зрение, фокусируя взгляд на землях, миля за милей проплывающих мимо, пытаясь получить представление, куда ее занесло.

Терпеливая и внимательная, девочка училась и наблюдала, а очутившись в одиночестве среди ночного мрака, она молилась и тренировалась, упражняя свой младенческий голосок, чтобы суметь снова петь песню Миликки. Она сожалела, что ее пеленают слишком туго, и боялась, что не сразу сумеет заставить руки и ноги повиноваться.

Но она напоминала себе, что у нее есть время.

***

— Она красивая, — сказала Кавита Нираю, стоя у колыбели Рукии. Ночь за стенами палатки была темна и тиха, даже ветер, казалось, потихоньку улетел спать. — Но у нее такие синие глаза! Как такое может быть?

— Они потемнеют с возрастом, — заверил ее Нирай. — Как мои.

— И волосы тоже выпадут? — осведомилась Кавита, поддразнивая своего лысого супруга.

— Нет. — Придвинувшись ближе, он нежно положил руку на обнаженное плечо Кавиты и ощутил припухлость на месте ее длинного шрама. Он склонился и поцеловал ее туда, в лопатку, где оставила свою отметину плеть незересского инфорсера, до которого дошли слухи, будто Кавита — практикующий маг.

Этот тип на собственном горьком опыте убедился, что Кавита действительно маг, как и ее муж Нирай, уложивший мужчину на землю стрелой-молнией. Какой жалкий вид был потом у жестокого инфорсера, когда он лежал спиной в песке и пытался высвободить руку с плеткой. В песке, который после Кавита заклинанием выгребла из-под него, а затем заклинанием же, теперь совместно с Нираем, разом обрушила обратно, только теперь уже поверх незереса, погребая его заживо.

— Я уверен, что у нее будут густые локоны, как у ее матери, — добавил Нирай, проведя рукой по волосам Кавиты. Он чувствовал, как напряжена жена. — Что тебя тревожит, любовь моя?

— Незересы повсюду, — ответила Кавита. — С каждым переходом их становится все больше, они следят за нами от самых гор, останавливают, и проверяют, и выспрашивают, все время выспрашивают.

— Эти песчаные крабы, — подхватил Нирай, — незваными явившиеся на нашу землю. Нашу землю, говорю я, и мы еще долго будем тут после того, как они исчезнут, когда ветры Анаврок вернутся, а про Незерил давно забудут!