Чтение онлайн

то, что появилось в печати, но и то, что могло бы появиться, но не появилось.

Почему же все-таки не появилось? До ареста Бабеля еще далеко, более

десяти лет. Успел бы напечатать и о чекистах, и о «Великой коннице»...

«Бабель беспощаден к себе и своему творчеству, — установил А.

Беляев... — В письме к Полонскому признавался: «...я не сдам рукописи ранее

того дня, когда сочту, что она готова». — Эти слова, — с гордостью заключает

А. Беляев, — как нельзя лучше характеризуют саму суть трудности судьбы

Бабеля, художника самобытного, творчество которого оказалось ограниченным

одной или, точнее, двумя темами (здесь и ранее выделено мною. — Г.С.).

Исчерпав их до конца в новеллах о Конармии и в «Одесских рассказах», Бабель пережил острый творческий кризис...»

Но дело-то в том, что Исаак Бабель никогда не писал повести «Великая

конница». Я бы посчитал слова эти типографской опечаткой, если бы А. Беляев

не обосновал на этой «опечатке» своей концепции о творчестве Бабеля,

«ограниченной» одной или двумя темами».

Кровавая то опечатка! Была и третья тема, главная в творчестве Бабеля

тридцатых родов. За нее писателя и убили, конфисковав при аресте его архив.

Она разработана в романе Бабеля «Великая Криница», которую А.

Беляев перекрестил в «Великую конницу». Чтоб и следов не осталось. Тема

эта — тема надругательства государства над деревней.

Выяснилось вдруг, что отдельные главки из книги «Великая Криница»

или «Великая Старица», машинописные копии которых Исаак Бабель, видимо, давал читать друзьям, уцелели.

<…>

Понадобилось страшное ташкентское землетрясение, чтобы пробился к

русскому читателю подлинный, менее усеченный Бабель.

Произошло это так. Сразу после ташкентского землетрясения, когда вся

Россия разбирала осиротевших детей, когда шли в Ташкент подарки и

пожертвования, решили сделать свой подарок и столичные писатели. Они

выпустили в Ташкенте безгонорарный альманах «Звезда Востока». Для

альманаха собирали лучшее. Не знаю кто, возможно, тот же Эренбург

предложил альманаху «Колывушку» Бабеля. Властям было не до литературы: полгорода жило в палатках. Воду развозили в цистернах. Из-под развалин

доставали трупы.

Характер моей книги, книги-отбора, книги—розыска подлинного, полузабытого, порой изруганного, отчасти изъятого — «залежавшегося», книги-исследования подтекста и аллюзий, — замысел такой книги не

оставляет места для исчерпывающего анализа каждого отобранного

произведения. В этом случае книга недопустимо разрослась бы, а круг ее

читателей, соответственно, — сузился.

Однако в данном случае я не имею права на оглядку. «Великую

Криницу» не просто замалчивают. Как видим, пытаются истребить даже

память о ней.

Ташкентский альманах давно стал библиографической редкостью.

Широкому читателю он практически недоступен. Потому в анализе своем я

буду цитировать его щедро, тем более что «Колывушка» Бабеля, занимающая

всего-навсего три с половиной журнальных страницы, воистину сродни чуду

воскресения из мертвых. О чем «Колывушка»?

Чужие врываются в крестьянский двор и — сокрушают его. По новой

терминологии — раскулачивают. Женщин увозят, мужчин пытаются убить.

«Во двор Ивана Колывушки вступило четверо — уполномоченный РИКа

Ивашко, Евдоким Назаренко, голова сельрады Житняк, председатель колхоза, только образовавшегося, и Андриян Моринец. Андриян двигался так, как если

бы башня тронулась с места и пошла. Прижимая к бедру переламывающийся

холстинный портфель, Ивашко пробежал мимо сараев и вскочил в хату. На

потемневших прялках, у окна, сучили нитку жена Ивана и две его дочери.

Повязанные косынками, с высокими тальмами и чистыми маленькими босыми

ногами — они походили на монашек. Между полотенцами и дешевыми

зеркалами висели фотографии прапорщиков, учительниц и горожан на даче.

Иван вошел в хату вслед за гостями и снял шапку.

— Сколько податку платит? — вертясь, спросил Ивашко.

Голова Евдоким, сунув руки в карманы, наблюдал за тем, как летит

колесо прялки...

— В этом господарстве, — сказал Евдоким, — все сдано, товарищ

представник... В этом господарстве не может того быть, чтобы не сдано...

Беленые стены низким, теплым куполом сходились над гостями. Цветы в

ламповых стеклах, плоские шкафы, натертые лавки — все отражало

мучительную чистоту. Ивашко снялся со своего места и побежал с

вихляющимся портфелем к выходу.

— Товарищ представник, — Колывушка ступил вслед за ним, —

распоряжение будет мне или как?..

Веселый виконавец Тымыш мелькнул у ворот, — вслед за Ивашкой.

Тымыш мерил длинными ногами грязь деревенской улицы... Иван поманил его

и схватил за рукав. Виконавец, веселая жердь, перегнулся и открыл пасть, набитую малиновым языком и обсаженную жемчугами.

...— Тебя на высылку ...

И журавлиными своими ногами Тымыш бросился догонять начальство».

В крестьянском мире неподвижно все: старинные фотографии,

полотенца и дешевые зеркала, висящие на стене. Образ беленого купола