Чтение онлайн

Одна девочка подошла к нему и спросила:

— В какой стороне деревня Хреновая?

Она сделала неправильное ударение в слове и тем самым сильно обидела Мишу.

— Сама ты девочка хреновая! — выкрикнул он и убежал…

…Дорога превратилась в центральную улицу, по обе стороны которой зачередили отгороженные крашенным штакетником бревенчатые избы. Крыши домов серели потрескавшимся шифером или потемневшей от дождей дранкой. Новомодной металлочерепицей никто из жителей Хреновой пока ещё не обзавёлся!

Только изба Антона сверкала на всю округу оцинкованным железом. Стояла она по правую сторону от дороги и была седьмой по счёту с этого конца деревни. Симаков предусмотрительно сбросил газ и поехал медленней, во все глаза следя, как бы ненароком не подавить домашнюю птицу. Куры, утки и гуси не нашли себе лучшего места для прогулки и отдыха, как на дороге и её обочинах. Трескотня мотоцикла основательно переполошила всё их пернатое царство. Распустив крылья и вытянув шеи, с кудахтаньем, кряканьем и гоготом, они бестолково носились вокруг, норовя угодить непременно под колёса.

За небольшим поворотом показалась изба Антона.

"Интересно, сам-то дома али нет? Может напрасно прокатился? — обеспокоился Симаков, подруливая к калитке. Она оказалась распахнутой настежь. Около неё толпились женщины: кто с ведром, кто с граблями, а одна так с грудным младенцем на руках. Вокруг сновали одетые в одни лишь шорты, загорелые до черноты неунывающие босоногие ребятишки. Стоящие в кружок женщины что-то горячо обсуждали между собой и не обращали на них ни малейшего внимания. На Симакова они тоже только покосились и в ответ на его приветствие дружно ответили: "Здрасьте и вам! "

Рядом с калиткой, привязанная вожжами за штакетину, маялась лохматая лошадёнка. Запряжена она была в таратайку — лёгкую двухколёсную повозку на рессорах, которая своей тонкой резной отделкой и гаммой лакокрасочного покрытия представляла самое настоящее произведение искусств народного творчества. Местные называли коляску по-простому — "ходок" или "возок".

Симаков сразу же узнал и эту лошадь, и этот ходок, и у него тревожно защемило в груди. Откуда-то пришла уверенность, что с Антоном случилось несчастье!

Эта поездка, надо сказать, не заладилась с самого начала: то председатель, вчера ещё твёрдо пообещавший дать ему на сегодня отгул, ни с того — ни с сего заартачился, пошёл было на попятную, хотя никакой такой срочной работы не подвалило… То мотоцикл долго не хотел заводиться без видимой на то серьёзной причины. "Искра в землю ушла! — шутят в таких случаях шофера. Потом, спустя час, словно сжалившись над своим хозяином, закапризничавшая мототехника взяла и заработала как ни в чём не бывало… Симаков так и не смог понять причины столь неординарного поведения своего "железного коня."

…То жена, взявшаяся стряпать обещанный Антону обед, нечаянно поранила ножом руку. Приспело Михаилу Степановичу вспомнить службу в армии, боевые вылазки, ранения и связанные с ними навыки… Он крепко-накрепко и вполне профессионально перебинтовал Клавдии порез.

А перед самым отъездом прибежал соседский мальчонка и запыхавшись протараторил, что их телушка отвязалась и теперь блудит по чужим огородам. Пришлось идти, отлавливать своевольную скотинку и по новой перевязывать её по над речкой. За всеми этими событиями и делами он смог выехать со двора только ближе к полудню, а не с раннего утра, как планировал…

И вот сейчас, невольно прислушиваясь к негромкому разговору женщин, Симаков обречённо вздохнул: "Будь, что будет!". И не спеша направился к высокому крыльцу, возле которого заприметил мать и сестру Антона в окружении нескольких родственников, проживавших поблизости.

Антона среди них не наблюдалось, и это обстоятельство лишний раз убедило Симакова, что с его приятелем действительно приключилась какая-то беда. По пути он припомнил, что жена ушла от Антона, когда тот ещё пил, а детей у них, как и у самого Михаила Степановича с Клавдией, никогда не было…

В это время отворилась входная дверь и из избы на крыльцо вышла хозяйка ходка. Это была высокая стройная женщина лет сорока, с овальным, слегка скуластым, но тем не менее довольно привлекательным лицом, на котором под чёрными дугами бровей лучились добротой и пониманием огромные изумрудные глаза. Ни у кого в округе больше не было таких глаз! Одета она была просто — в цветастый сарафан из домотканого полотна и на голове светлая косынка, покрывающая пышные светло-русые локоны.

Симаков хоть и не был знаком с ней лично, но от людей знал, что она — известная на всю область ведунья, народная целительница и знахарка в одном лице. Звали эту примечательную женщину Лукерья Лыкова…

Целительница между тем остановилась на верхней ступеньке и внимательным взглядом окинула всех собравшихся возле избы людей. Её проницательный взгляд скользнул по группе внезапно умолкших женщин у калитки, на мгновение задержался на приближающемся Симакове /тот успел уловить в её глазах поочерёдно сменившиеся удивление, интерес, озабоченность и ещё что-то, так и не распознанное им / и, наконец, замер на двух заплаканных женщинах, старой и молодой, матери и сестре Антона. На лице Лыковой тотчас появилось выражение строгого спокойствия.

Оставив родственников, мать и сестра Антона подались к крыльцу навстречу целительнице. Они обнялись и поддерживали друг дружку на ходу. На их онемевших от горя губах застыл один и тот же вопрос, а в глазах сквозь слёзы пробивалась большая надежда.

Однако приговор целительницы оказался неумолим. Плавно поведя рукой перед собой /жест, известный во всём мире как отрицающий или опровергающий нечто/, Лыкова молча сошла по ступеням.

— Отошёл он! — негромко произнесла она, становясь перед матерью и сестрой Антона, — Поздно позвали… На всё воля божья! Молитесь за упокой его души.