Чтение онлайн

Из напитков я мог заказать, что пожелаю — водку, виски, вино — у консула были в запасе любые напитки на выбор, но не дожидаясь моего решения, он отдал близорукой девчушке распоряжение: «Бутылку рислинга. Да охлади ее получше».

— Беатрикс? — переспросил я.

(Девушка тем временем молниеносно исчезла).

— Вы имеете в виду ее королевское величество?

— Ее Королевское Величество Королеву Нидерландов, — пророкотал консул, и все лицо его засияло, как только что сошедший с мольберта пейзаж, писанный масляными красками. — В конце ноября ей предстоит открывать в Эрмитаже новый Рембрандтовский зал. Проект за голландские гульдены.

И он снова стал жаловаться на то, что скучает по солнцу — я должен был ему посочувствовать.

— Ах, ну вот наконец и Галя… Замечательная девушка, когда ее подгоняют.

Ротанговые стулья оказались неудобными. Я хотел выпить бокал вина залпом, но воздержался, обратив внимание на то, как вкушает драгоценную влагу консул. Слегка пригубив аперитив, он снова поставил бокал на ротанговый столик и не меньше пяти минут к нему не притрагивался. Он начал красочно распространяться о разных проектах. Речь шла о воде, о дамбах, о славе Голландии, а я все выжидал, не решаясь ввести его в курс дела относительно Эвиного кольца. Сказать прямо сейчас? Во время ужина? Или же сразу после? «Это вопрос жизни и смерти, господин консул!».

— Помимо этого приходится выполнять множество вещей… — разглагольствовал дипломат тоном мученика, — но в Гааге этого не понимают. Они там в министерстве слепы и глухи. Слепы и глухи.

— Господин Дефламинк, у меня колоссальная проблема, — без обиняков начал я, воспользовавшись концом предложения. — Месяц или по крайней мере несколько недель назад, когда я только что приехал сюда, в Петербург…

— Как вам понравился мой рислинг? — перебил меня он, с живым интересом глядя мне в глаза. Он искренне желал немедленно узнать мое мнение.

— Неплохой, — промямлил я, — приятное послевкусие. — Ну, в общем, я приехал сюда…

— Позвольте мне рассказать вам о двух моих сыновьях, Оскаре и Хюберте, — снова перебил меня консул, горячо размахивая сигарой. — Боже, как я скучаю по моим мальчикам! Чудные ребята…

И он продолжил свой монолог. Я узнал, что Оскар работает в нефтяной области, в одной приморской стране, где растут пальмы. Но его любимцем, как я понял, был тем не менее не он, а Хюберт, младшенький. В последние годы Хюберт хорошо сыграл на бирже, это тоже было связано с нефтью, и вот теперь позволил себе годик отдохнуть, заняться строительством собственного дома под Флоренцией — он заслужил себе отдых! С выбранного места открывается вид на долину, в которой зреют виноград и лимоны, а минусовых температур не бывает даже зимой. Впрочем, помимо строительства, он как и прежде активно работает на благо Правильной Партии. Каждый месяц на несколько дней возвращается в свой дом на Хейренграхт в Амстердаме, «и все во имя партии, потому что это золото, а не парень, у которого и голова и сердце на месте. Судя по всему, он дойдет до министра».

Я схватил в руки бутылку, нервничая и не понимая, с чего это он об этом заговорил? Что все это значит? Что известно этому типу про…

— Я не слишком силен в политике, — с дрожью в голосе произнес я, поднося к губам бокал. — Итак, возвращаясь к моему вопросу, я приехал…

— У вас есть дети?

(…)

Четыре слова, пять слогов, пять ко-рот-ких-сло-гов, и ровно пять раз королевским кинжалом посланник пронзил мое и без того израненное сердце. Амба! Мой взор заволокло туманом, он подернулся влагой, карминно-красной пеленой, но это был не алкогольный дурман, дорогие мои любители герани, не пьяный бред. Туман отчаяния и боли. Да, боли! Что-что, господин учитель? Есть ли у меня дети? (Беги, Янтье, хоп-хе-хе!) Да, у меня был ребенок. У нас был ребенок. Дочурка. Прелесть. Шоколадная лапушка. До тех пор, пока ей не исполнилось тринадцать и она вдруг… Однажды, люди добрые, однажды…

— Девочка, — хриплым голосом отозвался я и полез в карман за платком — но платка у меня не оказалось. — У нас была…

— Что за жизнь была бы без детей? — не унимался консул. — Ничто, полый стручок, смерть в пустоте… Человек стремится передать не только свой наследственный материал — свои глаза, нос, улыбку — но одновременно свои нормы и моральные ценности. Ведь так, не правда ли?

При том, что сам он был членом религиозно-консервативной партии, его непоседа младший, этот самый Хюберт, видите ли стал социалистом. И все бы ничего, но только ведь он приличный мальчик, который вышел из приличной среды! В этом мире право и мораль тоже по большей части определяются природой, биологией, генами. «Вам это известно?»

Переваливаясь с ноги на ногу, вошла горничная-официантка, забрала ведерко со льдом, кинула на меня гневный взор и гордо удалилась. Пол под ее резиновыми подошвами заскрипел.

— Известно ли это вам? — вторично спросил меня консул.

— Нет, — ответил я, мокрым крючком пальца протирая глаза. — Это для меня абсолютно новый факт…

Посланник начал пространно рассуждать о человекообразных обезьянах, об амебах, о бабочках-самоубийцах, о вечной жестокой борьбе в мире природы, он приплел сюда даже французских рыцарей. «Ген стремится к выживанию, будь то ген альбатроса или полярного медведя, это так просто, всего-то навсего, ну и…» Начитанный человек, консул, эрудит, но, как ни странно, его речь от меня ускользала… До меня доносились лишь отдельные ее обрывки… Бокал почти опустел, я жаждал чего-нибудь покрепче… Что же он хвастался: «У нас тут есть все…» Что это за посольский прием такой? Открыли, так сказать, коробку с печеньем и сразу же снова закрыли крышку… Здорово, нечего сказать…! Бабочки-самоубийцы? Я срочно должен рассказать ему о своем кольце!

— Забота о потомстве, скажем, у крокодила, — по-прежнему звенело у меня над ухом, — но и у человека тоже, по существу направлена на выживание вида. Стремление к самосохранению, это закодированное в генах стремление, у человека постепенно стало принимать вид правил и законов. Так место морали, господин Либман, заняла антимораль: любая форма альтруизма представляет собой по сути чистый эгоизм. Для выживания он исключительно необходим.

— Симметрия, — промычал я, — слизывая с губ капли гладкого вина, и вновь у меня перед глазами возникла башка того фрица из кафе «Чайка», вся в испарине. — Весь этот теперешний русский кризис — всего лишь вопрос симметрии, цветочки и пчелки, и так всё в жизни.

— А я и не знал, что вы интересуетесь природой! — восхищенно воскликнул консул. — С вами чрезвычайно приятно беседовать. Чрезвычайно!

Он встал и, бросив на меня сияющий взгляд, начал перебирать ногами, словно собирался пуститься в пляс.

— Но могу ли я, прежде чем мы продолжим, пригласить вас за стол отведать простой украинский обед?

Мы двинулись в помещение, в котором на длинном столе гордо высился серебряный подсвечник с оранжевыми свечками, бросавшими трепещущий отблеск на стены цвета слоновой кости. Посредине стояло не меньше двадцати гравированных фужеров, образовывавших своего рода каре вокруг такого же гравированного кувшина с красным вином, похожим на кровь, — настолько густым был его цвет.

— Интересно, как вам понравится это Бароло?

Консул вначале плеснул глоток вина себе, очень элегантно и ловко, и снова заговорил:

— Хюберт однажды мне говорит: «Папа, почему бы нам не купить в Италии виноградник?» И, черт побери, может быть, однажды я и в самом деле так и сделаю… Ох уж этот пострел… Ну и как?

— Вкусное, — хрипло промычал я. — Приятное послевкусие.

Я сделал второй глоток, и со мной произошло нечто такое, чего со мной прежде никогда не случалось: крепкое вино ударило мне в голову. У меня началось головокружение, и я подумал, что должен наконец изложить ему суть дела насчет этого проклятого кольца, прямо сейчас, не то будет поздно. Да, что ни говори, но ход биологических часов не остановить.