Кольцо Либмана
Шрифт:
Приобняв меня за плечи, он провел меня к бару в углу, в котором тросы, якоря и канаты призваны были создать у посетителей иллюзию, будто они находятся на пиратском корабле — каждая деталь была продумана. Фисташкового цвета попугай, размахивая пьяными крыльями, пытался вскарабкаться на бутылку «Кьянти», ругаясь, как матрос, по-немецки. Некто с театральными усиками сунул мне в руки чашку эспрессо, я выпил кофе залпом, после чего чашка снова исчезла. Под навесом из рыбачьих сетей мужчины и женщины на высоких круглых табуретах увлеченно играли на игровых автоматах. Они дергали за ручки с такой страстью и усердием, словно от этого зависела их жизнь. Ручки были отлиты в форме нижней части тела русалки.
«Попался! Endlich…!» [84] — неожиданно услышал я знакомый голос, обернулся и увидел, как какой-то человечек с жидкими волосами, желтыми клоками прикрывавшими его потный череп, отскочил на время от своей русалки. Он тоже обернулся — на меня смотрела восторженная физиономия старины Финкельштейна, украшенная очками. На нем был красный спортивный костюм и такого же цвета спортивные тапочки. Лавина монет из игрового автомата извергалась без остановки. Лунка возврата переполнилась, но поток все журчал, Финкельштейн, шлепающий себя при каждой новой волне по бедрам, в какой-то момент оказался стоящим по щиколотку в монетах.
84
Наконец-то! (нем.)
«Финкельштейн!» — закричал я, невероятно обрадованный.
«Мы разве знакомы?» — холодно спросил меня врач.
— Вот, все думаю, как мне лучше походить — двумя джокерами или двойной трефой…? — Трефой, конечно, — продолжал бормотать он себе под нос. — Трилистник приносит удачу! Впрочем, вполне может выйти и совсем наоборот…
Когда я поднял глаза, собираясь спросить Ханса, что здесь, милостивый Боже, происходит и что означает все это скоморошье представление, он, как выяснилось, уже исчез.
«Призы, всегда призы!» — я услышал, как из соседней палатки донесся прокуренный голос цыганки. — «От меня, граждане, вы не уйдете без приза!» Также и возле этого аттракциона группа людей с одержимостью однорукого бандита бросала в щель монетки. Зеркала с серебряными стаканчиками, полными разной дребедени (зажигалки, точилки, браслетки из фальшивого янтаря) вращались по кругу. Как только в автомат кидали монетку, выскакивала серебряная рука. Красная кнопка служила для управления — ею можно было замедлять или увеличивать скорость — но остановить механическую руку было нельзя. Если игроку улыбалась удача, рука доставляла ему пустяковый сувенир. Время от времени я слышал звук опрокидывающегося стаканчика.
— Смелее, батенька, попробуй, — обратилась ко мне ярмарочная женщина, протягивая мне горсть монет. — Сегодня у нас все бесплатно.
Только я хотел было засунуть в щель первую монетку, как заметил в отражении одного из стаканчиков сильно деформированное лицо женщины, мне смутно знакомую… Этот чудовищный нос, рудиментарные усики… Искривленные в улыбке губы в комочках свернувшейся помады… Эй… Ну конечно… Это была она… Та самая Лидия Клавдина, которая меня…
«Грязная шлюха!» — хотел крикнуть я, но сдержался, забежал за ограждение и очутился в тире, в котором какой-то мужчина в охотничьем костюме защитного цвета сунул мне в руки винтовку.
«Стреляй, дружище!» — приказал он бронзовым голосом.
В этот день у него тоже все было бесплатно.
Типчик со смехотворно маленькой, как у доктора Дюка, головкой, усы, как у Ницше и широченные штаны, которыми он тем не менее не мог замаскировать костлявую изможденность нижнего этажа своего тела. Динозавр в образе человека. Он изящно махнул рукой, показав на стену у себя за спиной, к ней кнопками были приколоты портреты в натуральную величину моей матери, Эвы, Миры и даже старого балбеса Карела Блока.
«Идиот!» — прошипел я и, выбив у него из рук винтовку, которую он услужливо держал передо мной, помчался прочь и нырнул в сверкающий влагой коридор, в эту трубу, где меня не только снизу и сверху, но также и со всех сторон обступили мои собственные отражения, столь же чудовищно деформированные, как недавно ведьмина физиономия… «Лучше я все же вернусь назад», — подумал я, плечами, лицом и ногами задевая за зеркала… «Нечего им меня…» Но зеркальный лаз, в который я попал, взял меня в плен, я совершенно потерял ориентацию… Я двигался все дальше, видя себя то снаружи, то изнутри, до тех самых пор пока где-то вдали не замаячила фигура моего отца…
«Папа!» — крикнул я и, тяжело дыша, кинулся по направлению к нему, видя, что его удаляющаяся фигура становилась все меньше. — «Наконец-то, папа! Куда ты делся? Мы ведь шли покупать мне коньки? Эй, мы ведь собирались…» Мне захотелось догнать его, обнять, поцеловать. Да-да, просто взять и поцеловать. Как сын своего родного отца. Но когда мне это наконец удалось, я почувствовал лишь холодную поверхность зеркала, которое от моего дыхания слегка покрылось испариной. Как то место на стеклянном журнальном столике, на котором некоторое время стояла стопка ледяной водки.
И да пребудет в нас Бог.