Когда он проснется
Шрифт:
И он увидел, как чеченцы «расплачиваются» со своими наемниками. Конечно, ни о каких тысячах долларов и речи быть не могло. Они рассуждали очень логично: ты приехал на войну, значит, тебя могут убить. Какая разница, кто нажмет на курок «Калашникова» – федерал или чеченец? Приехал на войну – так получи свое, умри. При чем тут деньги?
После того как по истечении срока контракта застрелили троих парней с Украины, двоих литовцев и негра, Петя задумался. И решил, что пора сматываться.
Бежать пришлось ночью, во время боя. Петя незаметно вылез из траншеи и побежал через поле. Оказавшись на безопасном расстоянии от стреляющих, он сорвал нашивки с грозными лежащими волками, кое-как сориентировавшись, пошел к самой близкой границе – дагестанской.
Чеченцы строго наказывали дезертиров, и вдогонку за Петей был послан «уазик» с пятью бойцами. Но что такое пять человек для Пети? Он перестрелял их из засады, как мух. И пожалуй, впервые получил нечто похожее на удовлетворение. Правда, осколок гранаты рассек лоб, а шальная пуля пробила икру. Но ничего, до свадьбы заживет…
Петя добрался до Бердичева через месяц грязный, полуживой от истощения. В местной больнице едва спасли ногу – начала развиваться гангрена.
Однако на этом история не закончилась. Не сумев наказать самого Петю, чеченцы взяли деньги с вербовщика, причем с большой неустойкой. Вербовщик обратился к Миколе. Микола вызвал Петю. И потребовал расплатиться. Денег у Пети не было. Тогда Микола предложил другой вариант…
…Человек, к которому Петя привез свою сестру, оказался крупным функционером УНФ. У Пети поначалу в голове не укладывалось, как человек, который выступает на собраниях, говорит всякие высокие слова о независимости Украины, может заниматься переправкой в Россию украинских девушек для занятий проституцией в московских борделях. Но это было не единственным, чего не мог понять Петя. У него давно все перемешалось в голове – война, мир, кровь, друзья, враги. Последней каплей был тот день, когда он оставил Машу батьке Михасю. У Пети что-то сломалось внутри. И когда Михась предложил ему «убрать» некую женщину, он не раздумывая согласился.
– Бабу застрелишь, – напутствовал его Михась, – а парню попадешь куда-нибудь в безопасное для жизни место. Ну в ногу, например. Или в плечо. Оставишь в живых, короче. С твоей меткостью это нетрудно.
И Михась потрепал его по плечу. Петя едва удержался, чтобы не ударить его по руке…
А на следующий день ему позвонили и назначили встречу. На Кропоткинской, у памятника Фридриху Энгельсу. Петя пришел. В назначенное время к нему подошел человек и предложил десять тысяч долларов за то, чтобы он застрелил самого батьку Михася. План операции был уже детально разработан. Оставалось прийти на место и произвести выстрел. Петя согласился. Ему уже было все равно, в кого стрелять, как стрелять. Лишь бы стрелять…
24
Честно говоря, сегодня я надеялся отоспаться. Согласитесь, после сумасшедшего акробатического выступления под куполом Белорусского вокзала человеку (то есть мне) просто необходимо отдохнуть. Я вернулся домой лишь под утро – пришлось срочно доставлять Петра Пташука, убийцу батьки Михася, оказавшегося к тому же братом Маши, в больницу. Петя оказался живучим – при падении с двадцатиметровой высоты он отделался открытым переломом бедра и двух ребер. Ну это, конечно, не считая повреждений, нанесенных лично мной в ходе поединка, – сломанной переносицы и нескольких выбитых зубов. Короче говоря, парень надолго запомнит этот день… Маша осталась в больнице ухаживать за братом – кажется, она уже забыла тот случай на загородной вилле…
Короче говоря, вернувшись домой, я упал в постель с намерением проспать не меньше двенадцати часов.
Но не тут-то было! Ровно в девять часов утра зазвонил телефон.
Это был Турецкий. Я всегда говорил, что Александр Борисович сделан из какого-то особого материала: весь вчерашний день и всю ночь он провел на ногах, преследуя бандитов, и вот сегодня с утра бодр и весел.
– Александр Борисович, – язвительно поинтересовался я, – вы еще на работе или уже?
– Нечего иронизировать, – строго ответил Турецкий, – между прочим, если разобраться, я твою работу делаю. К кому Мартемьянова обратилась первому? К тебе. Так что ты в этом деле еще больше задействован, чем я. Ты в моем деле – представитель сразу двоих потерпевших, матери и дочери.
– Чувствую! Рука до сих пор саднит… Хотя где это видано, чтобы адвокаты ползали по крышам и сражались с преступниками? Что-то я ни одного такого не знаю. Они обычно в конторах сидят, в судах выступают. У них офисы шикарные…
– Ну-ну, размечтался. Видно, тебе, Гордеев, на роду написано за бандитами гоняться. И никуда от этого не денешься – хоть в дворники уходи.
Я только вздохнул.
– Ну ладно, шутки в сторону, – продолжал Турецкий, – я сейчас еду в Склиф допрашивать Петра Пташука. Мне нужно, чтобы ты тоже присутствовал. Кстати, там, насколько я знаю, находится его сестра. Она рассказывала тебе свою историю, так что в твоем присутствии ему будет труднее врать. Если, конечно, он захочет увильнуть. Так что жду тебя в больнице. И постарайся быть там как можно скорее. Скорее всего, я проведу между тобой и Пташуком очную ставку.
Я протер глаза, наскоро побрился, позавтракал и спустя пятнадцать минут уже садился в машину.
Да, Склиф – это вам не ЦКБ. Хоть я бывал тут не раз, после посещения больницы для избранных диссонанс оказался настолько явным, что я невольно задумался о построении в отдельно взятой стране бесклассового общества.
Коридоры здесь выкрашены экономичной желто-зеленой краской, везде пахнет смесью эфира, застарелого пота и вчерашнего борща. У врачей на лицах тревожное выражение – их работу здесь иначе как подвигом не назовешь. Но самое главное – больные в Склифосовского, в отличие от ЦКБ, худые, изможденные, с голодными испуганными глазами. Я вспомнил сытую ряшку Игоря Вересова, переключающего каналы на персональном телевизоре, и загрустил. Да уж, воистину – два мира, два детства…
У дверей этой палаты сидел сонный милиционер и читал какой-то детектив в красочной обложке. Видно, ему в жизни не хватало стрельбы и погонь…
– Пташук здесь лежит? – оторвал я милиционера от захватывающего чтения.
– Да, – ответил он, – но посещения ограничены.
– Знаю. Меня пригласил Александр Турецкий, следователь, который ведет дело. Я адвокат Юрий Гордеев.
Милиционер долго с сомнением осматривал мое удостоверение, потом все-таки пропустил.
Я толкнул крашеную дверь в палату. На кровати лежал Петр Пташук. Его туловище было перевязано многочисленными бинтами, а загипсованная нога укреплена на специальной распорке с противовесами. Рядом на стуле сидела Маша. Турецкий, видимо, еще не подъехал.
Увидев меня, Маша улыбнулась. Братишка же ее налился кровью и пробурчал что-то похожее на ругательство.
– Не обращай внимания, – посоветовала Маша, – он сегодня не в духе.
Хотелось бы мне видеть человека, который был «в духе» после падения с двадцатиметровой высоты и которому грозит как минимум червонец за умышленное убийство с отягчающими обстоятельствами.
Я огляделся по сторонам. В палате, кроме Пети Пташука, никого больше не было. Интересно, как Турецкому удалось выбить для Пташука отдельную палату?