Когда герцог вернется
Шрифт:
— Герцог! — позвал Вильерс, наклоняясь к нему. Неужели Элайджа в обмороке? И лицо у него такое бледное… — Элайджа!
На фоне лица его ресницы казались невероятно темными. Элайджа был красив и в детстве. Он вообще был единственным человеком на свете, которого Вильерс любил.
Протянув руку, он осторожно прикоснулся к плечу Элайджи.
И потряс его.
Потом еще раз потряс…
Глава 30
Ревелс-Хаус
3 марта 1784 года
Последнее, что сказала вдовствующая герцогиня Исидоре, перед тем как уехать в поместье своей сестры, — это чтобы она велела слугам почистить бриллианты до того, как они вновь к ней вернутся.
— Он дарил их мне каждый раз, — проговорила она, многозначительно глядя в глаза Исидоре. — Уверена, ты понимаешь, что я имею в виду.
— Нет.
— Ну тогда скоро поймешь. В конце концов, ты вышла замуж за одного из Козуэев. Мне никогда не нравились эти ожерелья, но они напоминают мне о муже. — Маленькую старую шкатулку с серебряными петлями она поставила на противоположное сиденье кареты. — Эти драгоценности принадлежали моей матери. Я не буду возражать, если ты оставишь себе что-нибудь из тех, других, ведь ты жена герцога. Но эти я беру с собой. Я подарю их детям сестры. Ты можешь сказать об этом моему сыну.
— Герцог принимает ванну, — сказала Исидора. — Вы не могли бы подождать, пока он закончит, и попрощаться с ним?
— Нет. Я остановлюсь у соседей, а завтра к вечеру буду у сестры в поместье. Сама скажи ему, куда я уехала, — заявила герцогиня. — Он мне не сын, я в этом уверена.
Исидора нахмурилась.
— Не строй из себя дурочку, — промолвила вдовствующая герцогиня своим скрипучим голосом, как обычно, чуть задыхаясь. — Да, Господь свидетель тому, что в его жилах течет моя кровь. И Годфри тоже. Но Годфри уедет в Итон, а я так от всего устала. Я сделала все, что могла!
— Разумеется…
— Я была хорошей женой, идеальной женой, — перебила ее герцогиня. — И никогда не задавала мужу вопросов о женщинах. Он дарил мне бриллианты из чувства вины. Да, оно у него было. — Она наградила Исидору обвиняющим взглядом. — А это уже что-то!
— Да, — кивнула Исидора.
— Я не хочу оставаться в этом доме, полном воспоминаний и писем, на которые я не ответила, и глупостей — глупостей! — которые он натворил. — В ее голосе появились яростные нотки. — Эта вонь… Это вонь от глупости!
Исидора кивнула.
— Да, моя сестра, вдовствующая графиня Дуглас, живет в старомодном доме, но мне там будет хорошо. Этот сын мой, судя по тому, как он выглядит и как себя ведет… Но я больше не могу. Я не могу оставаться здесь и делать вид, что мне наплевать, когда нарушаются традиции и когда глупые-глупые мужчины делают то, что хотят. Он бегает по дорогам голый!
— Не совсем, — успела вставить Исидора.
— Они живут для того, чтобы нас унижать. Снова и снова. Мой муж никогда не бегал трусцой в каком-то тряпье. Но когда я думаю обо всем этом, мне тоже кажется, что он порой был голым. А теперь можешь идти. — Она махнула рукой.
Исидора выбралась из кареты.
— Сама в этом убедишься, — пообещала вдовствующая герцогиня. Она смотрела на Исидору недобрым взглядом. — Пошлешь мне мои вещи, когда горничные смогут войти в этот жалкий дом. Я отправлю Годфри свои утешения и напишу, что ему нужно сделать в будущем для собственного благополучия. А тебе придется терпеть выходки герцога, его странности. Видит Бог, я пыталась, но он никогда меня не понимал. А я не понимала его.
Исидора присела в таком глубоком реверансе, как будто отдавала дань уважения свергнутой королеве.
Но королева этого не заметила.
Глава 31
Гор-Хаус, Кенсингтон
Лондонская резиденция герцога Бомона
3 марта 1784 года
Казалось, окружающий мир на мгновение застыл. Вильерс потряс Элайджу. Голова его упала на грудь, словно цветок мака, которому переломили стебелек.
— Не-ет! — Ни секунды не задумываясь, Вильерс стал яростно трясти Элайджу. — Проснись! — Внезапно его охватил страх.
Элайджа очнулся. Несколько мгновений он смотрел прямо перед собой, словно видел нечто недоступное взглядам других, но потом его взор устремился на Вильерса, и он улыбнулся:
— Привет!
Вильерс попятился назад, нащупал за спиной стул и буквально рухнул на него.
— Святой Господь, черт побери! — выругался он.
Улыбка на лице Элайджи погасла.
— Что это было? — спросил Вильерс. — Что сейчас произошло?
Не услышав ответа на свои вопросы, он закричал:
— Элайджа!
Они не называли друг друга по именам с тех пор, как обоим было пятнадцать-шестнадцать лет… и они ссорились из-за девушки, а потом долго не разговаривали.
— У меня совершенно нет сил, — признался Элайджа. — Должно быть, я упал в обморок. Это все сердце. Мне уже тридцать четыре.
— Тридцать четыре? — покачав головой, переспросил Вильерс. — Тридцать четыре? И что, ты решил, что это подходящий возраст для болезни сердца?
— Отец умер, когда ему было тридцать четыре, — проговорил Элайджа, снова откидывая голову на спинку стула и поднимая глаза к потолку. — Сердце подвело, — пояснил он. — Я надеялся, что его участь меня минует, но, кажется, надеялся напрасно: у меня то и дело случаются такие вот небольшие приступы. Не вижу причин обманывать себя.
— Святой Господь!
— Но видно, пока еще рано, — продолжил Элайджа, на губах которого заиграла его чудесная полуулыбка. Он покачал головой. — Впрочем, добавить мне нечего, Лео.
Вильерс терпеть не мог, когда его называли Леопольдом. Он привык, чтобы его называли только Вильерсом, да, собственно, никто, кроме Элайджи, по-другому к нему и не обращался. Звучание собственного имени лишало его равновесия, словно двадцать лет вмиг исчезали.
— Ничего слышать не хочу, — заявил он. Слова застревали у него в горле. — Ты говорил с доктором?