Клоун
Шрифт:
— А в час дня, будь добра, постучи в мою спальню. Затем приготовь мне чашку сиборнского черного чая, две мягких белых булочки, ломтик овсяного тоста и крошечную розетку сливочного масла.
Чтобы отпраздновать свое продвижение на 8-ю Последовательность, Клейн решил позволить себе крошечную роскошь и съесть тот самый белый хлеб, который Бансон планировал приберечь до выходных.
«Ну ничего, я докуплю еще восемь фунтов. Отныне нашим главным блюдом вместо овсяного хлеба станет белый! Мое жалованье Потустороннего 8-й Последовательности совершенно точно должно возрасти… И как капитан умудрился ни словом не обмолвиться об этом… Опять забыл!» — Клейн на секунду опешил, твердо решив завтра же всё прояснить.
— Х-хорошо, — со смесью радости и приятного удивления отозвалась Белла.
А затем, с толикой неуверенности, переспросила:
— Мистер Клейн, вы имеете в виду тот самый сиборнский чай, которым мы угощаем гостей?
Поскольку в этом доме все носили фамилию Моретти, она, проявляя уважение, обращалась к нему по имени.
— Именно. Отныне мы будем пить его каждый день, — Клейн небрежно махнул рукой и зашагал к лестнице.
Став «Клоуном», он внезапно осознал, что его финансовое положение выправилось до неприличия.
Во-первых, у него больше не предвиделось никаких крупных, непредвиденных трат. Единственной статьей расходов оставались те самые два сула в день на аренду кареты для поисков дома с красным дымоходом, да редкие закупки материалов. Но последние чаще всего с легкостью покрывались за счет корпоративной казны.
Во-вторых, на его анонимном счету мирно покоились целых триста золотых фунтов. А ведь акр сельской пашни или пастбища стоил от пяти до шести с половиной сулов! Иными словами, на эти деньги он мог бы приобрести от девятисот двадцати до тысячи двухсот аров сельскохозяйственных угодий. Вдобавок эта сумма позволяла ему выкупить договор аренды на их дом на улице Нарциссов на добрых пятнадцать лет вперед!
«Если спустить всё на землю, ежегодная рента составила бы от двадцати трех до тридцати одного фунта… Весьма недурно. Но пока в этом нет нужды. Эти триста фунтов — моя подушка безопасности на крайний случай… Фух, на днях нужно обязательно улучить момент и рассказать Бансону и Мелиссе о моем настоящем жалованье!» — в вихре этих мыслей Клейн вошел в свою спальню.
Заперев дверь на задвижку, он уселся на кровать и вновь погрузился в медитацию. Таким образом он шаг за шагом, с предельной осторожностью и кропотливостью, обуздывал те крохи силы зелья, что еще продолжали сочиться наружу.
Для него «потеря контроля» всегда оставалась лишь абстрактным термином из умных книжек — ровно до того дня, пока он не столкнулся с тем сорвавшимся Карателем.
И пусть он совершенно не знал этого мужчину и понятия не имел, через какой ад тот прошел, Клейн всё равно инстинктивно расценил произошедшее как уникальный, из ряда вон выходящий случай.
Это было сродни тому, как обыватель, прочитав в газете о кровавом убийстве в чужом городе, лишь сокрушенно покачает головой и тут же выкинет это из памяти.
Но трагедия со старым Нилом потрясла Клейна до самых глубин души. Она кристально ясно доказала ему: безумие бродит совсем рядом, дышит в затылок и готово нанести удар в любой момент, выбрав самый изощренный и пугающий способ!
«Поистине кровавый урок…» — вынырнув из медитации и открыв глаза, беззвучно прошептал Клейн.
В последнее время он то и дело видел в кошмарах сцены того проклятого дня, раз за разом просыпаясь посреди ночи в холодном поту.
Он не только оплакивал смерть старого Нила, но и до смерти боялся за собственное будущее. Не будь у него медитации, способной погрузить разум в спасительный покой, он бы уже давно лишился нормального сна.
«Помимо усвоения зелья, я обязан держать свои страсти и желания в ежовых рукавицах. Я должен загнать их в разумные рамки, чтобы они не смогли разъесть меня изнутри…» — с тяжелым выдохом Клейн лег на матрас и вскоре провалился в глубокий сон.
В тот роковой день слова и действия Данна глубочайшим образом ранили его душу. Впервые в жизни Клейн всерьез осознал всю тяжесть бремени Ночных Ястребов и отчаянно захотел взвалить на свои плечи законную долю ответственности, чтобы хоть как-то облегчить ношу капитана и товарищей.
Поэтому он не собирался тратить послеобеденное время впустую. Тренировки по рукопашному бою отменять никто не собирался.
Три часа пополудни. Убогая, грубая тренировочная площадка.
Нахмурив брови, Гавейн, чьи короткие светлые волосы густо поседели, наблюдал за тем, как движения Клейна на глазах теряют былую скованность. Как они становятся всё увереннее и отточеннее, словно перед ним стоял оруженосец, отпахавший в тренировочном лагере добрых полгода!
И вся эта метаморфоза уложилась в какие-то жалкие сорок минут!
Гавейн скомандовал остановиться. Окинув юношу пристальным, изучающим взглядом с ног до головы, он не выдержал и спросил:
— Что стряслось?
Клейн уже давно заготовил идеальную отговорку, планируя списать свои внезапные таланты на плоды неких тайных научных изысканий. Но не успел он и рта раскрыть, как Гавейн задумчиво добавил:
— Если не хочешь отвечать — не отвечай.
«Судя по всему, полицейское начальство уже успело провести с наставником Гавейном профилактическую беседу… И то верно, он ведь время от времени тренирует Потусторонних, так что без инструктажа тут никак…» — Клейн мысленно выдохнул с облегчением. Слегка приподняв уголки губ, он произнес:
— Наставник, как вы думаете, сколько еще времени мне потребуется, чтобы созреть для реального боя?
Скрестив руки на груди, Гавейн смерил его долгим, проницательным взглядом и ответил своим низким, надтреснутым голосом:
— Два-три дня.
— Но этого катастрофически мало!
Погрузившись в раздумья, наставник пояснил:
— Уметь махать кулаками в реальной драке и виртуозно владеть боевым искусством — это совершенно разные вещи. На второе у тебя уйдет еще недели две-три.