Казарма
Шрифт:
Она полуоглянулась на парня - здоровый, выше меня на голову - и небрежно ему говорит:
– Ты, Владик, иди, я сейчас догоню.
"Ничего себе!" - думаю. Тот отошел шагов на двадцать. Я зубы стиснул и довольно тихо спрашиваю:
– Что это значит, Галя?
– Ничего не значит, - спокойно отвечает она.
– Это -- мой брат двоюродный, из Ачинска. На неделю приехал. Меня тётя Катя попросила поразвлекать его, а то он никого не знает. Вот и всё.
– Всё?! А конкретные способы развлечений тётя Катя тебе не подсказала?
– сорвался я.
– Может, он не гулять под фонарями хочет, а ещё чего?
Она обидно смерила меня взглядом.
– А это мы с Владиком уж сами решим, чего нам хочется...
Я хотел подумать, что сейчас её ударю, но не успел -- она уже отшатнулась от смачной пощечины и закрыла лицо руками. Потом повернулась и так, с закрытым лицом, побежала. Парень рванулся ей навстречу, остановился и проскрипел:
– Сейчас, Галь, сейчас я его уработаю, гада!
Я шагнул к заборчику сквера и со скрежетом вырвал штакетину. Тот замялся и, совсем по-дурацки крикнув: "Ты подожди, подожди, я сейчас вернусь!", - повёл Галю, придерживая её по-хозяйски за плечи. Я ждал его почти час. Естественно, без толку.
На следующий день, после праздничной демонстрации я не стал, как обычно, скидываться, сказал приятелям, что заболел и побрел домой. пошёл почему-то не кратчайшей дорогой, через переулок, а свернул на улицу Садовую. Само собой, всё время о вчерашнем думаю, уже казню себя...
И надо же такому случиться: угораздило меня проходить мимо дома, где 10 "А", Галин класс, собрался праздник праздновать. Уже хатёнка эта позади осталась, слышу, меня окликают. Оборачиваюсь - Буча от калитки мне рукой машет. Буча этот, Кешка Бучнев, был одноклассником Гали, -- парень тупой и приблатнённый. Я с ним на уровне "привет-привет" знался. А за Бучей тот, Владик, маячит.
Буча хоть и здоров был, но трусоват, это я точно знал, а тот типчик накануне себя показал, и потому я спокойно стою и жду. Но не учёл, что праздник был, и что они уже поддатые изрядно. Буча, собака, семенит ко мне, перчатку на правую руку натягивает и для храбрости вскрикивает:
– Ты зачем Галю вчера ударил? Галю зачем вчера ударил?..
Я только подумал: "Неужели салага осмелится?" - как тут же взлетел, грохнулся спиной о землю и увидел свои ноги в облаках. Стало нехорошо.
– Буча, - сказал я тихо, глядя на него с земли.
– Буча, эту секунду ты будешь вспоминать всю оставшуюся жизнь...
Буча и сам уже опомнился (он знал, что это не пустые угрозы), повернулся и засеменил обратно. Тот тип, к моему удивлению, за ним.
– Эй!
– со злой весёлостью крикнул я, начиная подниматься.
– Эй, Владик, а ты-то куда? Заманд-ражи-и-и-ировал!..
Подняться я не успел. Пинали от души. Буча от страха совсем ошакалел и суетливо пинал, стараясь попадать в живот. Тот же всё старался перебить мне нос или выпнуть глаза. Боль я ощущал не телом, а мозгом: дескать, меня бьют и мне больно. И было ещё жутко стыдно перед людьми, которые, разинув рты, маячили невдалеке.
Потом Буча как-то особенно ловко приложился прямо под вздох, я захлебнулся и провалился в горячую темноту. Последнее, что услышал - крик Гали...
Очнулся от её поцелуев и слез. Она стояла на коленях, поддерживала мою голову ладонями и стонала:
– Ой, ну что же это такое?! Что же они с тобой сделали!..
И вот в этот-то миг я и понял, что просто-напросто не могу жить без нее. Люблю её! Хотел сказать: "Поцелуй меня!", - но губ словно бы не было, и язык распух так, что давил на нёбо. Тогда я сам приблизил её к себе и прижался разбитым ртом к её плачущему лицу. А вдалеке уже заныла сирена "скорой", я ещё, помню, удивился -- за мной, что ли?
Вот так... Сломали они мне два ребра и левую ключицу, синяки я уж не считал. Провалялся в больнице больше месяца. Военкомат отсрочку, само собой, дал на полгода. Галю же как подменили: в больницу каждый день тайком от матери бегала, а когда выписался - оба минуты считали до вечера и потом до полночи расстаться не могли...
– Буче-то возвернул должок?
– перебил Пашка.
– Да нет... Галя вроде ультиматума поставила: я, дескать, одна во всём виновата, хотела испытать тебя, и если хочешь, то на мне обиду вымещай хоть избей! Он, правда, и сам в больницу прибегал, прощения просил, а потом угощение выставил. Но мои друзья погоняли его в тот вечер - только ноги и спасли. Потом мне же его защищать от них приходилось...
Впрочем, чёрт с ним! Тут случилось то, чего Пашка с таким нетерпением ждёт.
Родители её укатили на Новый год к родственникам в соседний город. Это была огромная промашка со стороны тёти Фроси. Хотя они и Витьку оставили, но что мог сделать двенадцатилетний Витька, если это уже стало неизбежным, если мы уже настолько с ума сошли, что посреди улицы начинали целоваться, забыв обо всём и вся.
Одним словом, мы встречали Новый год в её доме. Втроём. Витька добросовестно сидел до двух ночи, но от бокала шампанского сомлел и в конце концов уполз в свою комнату. Ну и - случилось...
Потом перепугались страшно. Галя плакала навзрыд, рискуя разбудить Витьку, и всё причитала: "Что же теперь будет?!" Я её успокаивал, а у самого аж порченые рёбрышки ныли, как только о тёте Фросе вспоминал.
Короче, терзались мы, мучили друг друга страхом, а потом всё же осознали, что грех, как говорится, уже свершён и дeла не поправишь. Нацеловались ещё и уснули. Я её так и вижу чаще всего, вспоминая, - в своих объятиях, уснувшую, заплаканную и с улыбкой на распухших губах...
Я почувствовал щекотание в носу и поспешил закашляться. Борис, как я заметил, уже внимательно слушал и теперь деликатно отвёл взгляд в сторону. Пашка же нетерпеливо дожидался конца паузы.
Вот... А наутро после первой брачной ночи - немая сцена: открываем глаза и только, ещё сонные, губами друг к другу потянулись, слышим чавканье и бульканье. Вскидываемся - за столом сидит Витька, жрёт торт, лимонадом запивает и на нас вроде ноль внимания. Галя одеяло рванула на себя и аж взвизгнула:
– Тебе кто позволил?!
А братец-акселерат эдак спокойненько:
– Тебе что, торта жалко? Не весь же слопаю...
Я сразу понял, что мы попали в прочные сети и спросил: