Карма
Шрифт:
С этими мыслями Павел Иванович и заснул на своем диване, забыв выключить свет.
Когда он проснулся, то впервые в жизни подумал, что человеку по утрам непременно надо говорить кому-нибудь: «Доброе утро!» И чтобы ему отвечали: «Доброе утро!» А если человеку не с кем поздороваться утром, значит, жизнь его проистекает нелепо.
«Бред какой-то!» – оценил Павел Иванович свои мысли и пошел жарить яичницу.
ЦВЕТКОВ
Небольшой фуршет оказался шикарным банкетом. Оба стола в кабинете главного редактора – его собственный и тот, за которым заседала редколлегия, – были покрыты белыми скатертями, на которых красовалось все, что… Да ладно, чего слова-то подыскивать, мучиться! Все, что было на столе, не просто так себе стояло, а вот именно – красовалось.
Черные и красные глазенки икры; бело-красные, излучающие легкую влагу рыбные ассорти и красносерые мясные, чуть источающие легкий жирок; и отдельная рыба огромная, уже порезанная на удобные кусочки; и поросеночек, тоже уже порезанный, с головкой, чтобы каждый, кому надо, сразу бы его узнал и обрадовался; кокетливые тарталетки манили неясной начинкой; ярко светящиеся свежие овощи и чуть поблекшие маринованно-соленые; огурчики малосольные гордо лежали на отдельной тарелке, требуя выпивки; а выпивка была знатная: красное вино – чуть тягучее, белое – красиво переливающееся в лучах ламп дневного освещения, бутылки водочки ледяные – до таких дотронешься, и отпечатки пальцев остаются четче, чем в милицейском протоколе; а тут еще жульены подносят с дымком…
Официанты снуют все в белом, с приклеенными, но все равно приятными улыбками на никогда не устающих лицах, и среди них главный распорядитель, который время от времени покрикивает: «На горячее – рыбка и мясцо нас ждет! Рыбка и мясцо!» Но от этого предупреждения есть хотелось почему-то не меньше, а больше…
Уже первые речи были сказаны, уже Алексей Николаевич поблагодарил редакцию, а редакция поблагодарила его, и он снова поблагодарил редакцию, а редакция – опять его, а потом отдельные журналисты – его, а он – отдельных журналистов.
И каждая благодарность звучала все искренней, и галстуки уже были развязаны, и пиджаки сброшены, и рубашки выбились из брюк, но это никого не смущало, и помада пооблетела с женских губ, делая от этого губы еще более зовущими, а значит, привлекательными. И смех раздавался все время, и кокетливые слова слышались, и всякая глупость уже казалась милой, а заумность – трогательной, и уже первые мужики, побледнев, потянулись в туалет, а иные, не выпуская рюмок из рук, непрочно укрепились на стульях, и покачивались туда-сюда с потусторонним выражением печали и задумчивости на лицах…
Наташа не могла сказать, что Алексей Николаевич оказывал ей какие-то особые знаки внимания. Однако почему-то так получалось, что он все время находился рядом. Все время. Как Наташа ни оглянется – он тут. Беседует с кем-то, поздравления принимает или просто стоит, но – поблизости.
А когда бешеная корова захохотала – мобильник зазвонил, главный тоже был рядом.
Звонил Кротов с телевидения.
– Что? – Наташа прижимала трубку к уху, наивно полагая, что так будет лучше слышно. – Что? Какое телевидение? Что? Сереженька, я не могу вести никакие передачи, я болею. Чего ты не понимаешь? Выгляжу, как перезрелый банан, понимаешь? Что «в каком смысле»? Коричнево-желтого цвета я – вот в каком. Что?
Это «что» было обращено к Цветкову, который явно пытался что-то ей сказать.
– Сереж, подожди минутку… – это – Кротову. Потом – Цветкову, чуть раздраженно: – Что такое?
Цветков раздражения не заметил (или сделал вид, что не заметил) и сказал абсолютно спокойно:
– Попросите, пожалуйста, перезвонить вам через пять минут.
Возражать главному редактору было невозможно.
– Перезвони через пять минут, пожалуйста! – это Кротову. Потом повернулась к Цветкову: – Ну?
Цветков смотрел не просто, а именно так, как мужчина должен смотреть на понравившуюся ему женщину, то есть заинтересованно. Наташа такие взгляды знала, ценила и любила.
За пять минут, без напряжения, Цветков уговорил Наташу вести программу вместе с Кротовым.
Аргументы-то главного редактора были понятны и очевидны: мол, это хорошая реклама для газеты… Да и вы, Наталья Александровна, всегда прекрасны… Да и вообще, от телевидения грех отказываться, мало ли как потом все повернется…
Аргументы значения не имели. Значение имели голос и взгляд Цветкова.
И когда ровно через пять минут Кротов перезвонил, Наташа ответила:
– Хорошо. Я согласна вести вместе с тобой передачу. Позже созвонимся и обговорим детали.
Цветков улыбнулся. Это была улыбка мужчины, чувствующего свое превосходство. Эту улыбку всегда сопровождал взгляд охотника, который уже нацелил ружье прямо в сердце своей жертвы.
Наташа ловилась на такие улыбки и взгляды, как гаишник на «мерседес».
Цветков налил Наташе ледяной тягучей водки и сказал:
– Вы разрешите произнести, так сказать, интимный тост, только для нас с вами?
Наташа посмотрела растерянно и спросила глупо:
– Прямо здесь?
Цветков вопрос принял за предложение. Схватил Наташу за руку, выволок из кабинета и повлек по редакционным коридорам.
Наташа не сопротивлялась.
Цветков тыркался во все двери – двери были заперты. Наконец одна поддалась. Это был кабинет компьютерной верстки.
– Идиоты, – вздохнул Цветков, открывая перед Наташей дверь. – Ту единственную дверь, которую как раз обязательно надо запирать, они и не закрыли. Любой заходи – забирай наши компьютеры.
Огни города нагло пробивались в окна, и в этом неясном свете экраны мониторов на столах казались плоскими, бессмысленными созданиями. Не то что лирического, а просто ничего живого не ощущалось в этой комнате.
Цветков свет зажигать не стал. И Наташа, конечно, тоже.
Цветков сел на край стола. И Наташа, конечно, тоже – напротив.