Канун
Шрифт:
— Казенные деньги?
— Нет, мои, — ответил Аквилонов.
Человек поднялся с места.
— Как же так неосторожно? — сказал с сожалением. — Выпивши были, гражданин, что ли? Может, где обронили сами? Карман-то не вырезали у вас?
— Положительно не могу представить, как это случилось. Я на вокзале только хватился.
Аквилонов старался казаться взволнованным. Торопливо проверял, целы ли карманы, бормотал растерянно:
— Ах ты, черт побери! Знаете, я прямо одурел!
— Еще бы, — посочувствовал милиционер. — Три тысячи, говорите? Эх! — с досадой почесал он висок, — с такими деньгами нельзя неосторожно. Запрятать надо хорошенько!
— Черт возьми, что же делать, товарищ, а?
Тот пожал плечами.
— Заявите на всякий случай в угрозыск! Только трудно теперь искать. Тем более ежели сами где выронили.
Аквилонов оглядел пол, точно проверяя, не выронил ли здесь, и пошел, бормоча безнадежно:
— Ах ты, дело какое!
— Попробуйте в угрозыск! Только вряд ли! — крикнул ему вслед милиционер.
Выходя, он встретил мальчишку-газетчика, звонко кричавшего:
— «Московские известия»!
Купил газету, поспешно развернул, ища отдел происшествий. Прочел:
«Вчера, 5 апреля, отравился инженер Г. Н. Привезенцев, проживающий на Боярском дворе, д. № 3. Причина самоубийства — растрата двадцати двух тысяч рублей, принадлежащих акционерному обществу „Заводопомощь“».
Прочел еще раз, внимательнее. Аккуратно сложил газету, спрятал в карман.
Смутно вспомнился Привезенцев в ресторане, с флакончиком в руке. Потом подумал о себе, как сейчас хорошо симулировал пропажу денег.
Улыбнулся. Пошел быстрее.
На углу остановился, соображая, на какой трамвай надо.
Ленинград
Февраль — сентябрь 1926
НОВОРОЖДЕННЫЙ ПРОСПЕКТ
Ежели люди вообще не обезьяньей породы, то тогда Николай Евлампьич один произошел от обезьяны.
Скажем, у кого-нибудь золотой зуб. Значит, и Николай Евлампьич себе вставит — обязательно. Места не найдется — выбьет себе зуб и вставит золотой. Это уж как пить дать.
Или, примерно, пальто кто-нибудь купил — ему такое же надо.
Отец его поставщиком сапожного дела был у Николая II и черную медаль получил за то, что сапоги сшил царю.
Так Николай Евлампьич и себе жетон заказал на манер отцовской медали. И посейчас на часовой цепочке носит.
Теперь вот физкультура.
И Николай Евлампьич не отстает. И в футбол, и в баскетбол дует с молодежью. В беге участвовал, чуть не помер — насилу водой отлили.
В трусиках, как идет по городу, — всякое движение прекращается.
Все граждане, как один, на него упрутся и рты разинут…
Еще бы! Живот что у женщины в последний месяц, сам плешатый, борода до грудей — и в трусиках. Чисто Каин из Ветхого Завета или Ной.
Но больше всего удивил Николай Евлампьич недавно, когда у него родился сын.
Захотел назвать сына по-новому. А как? Думаете, Спартак, Пионер?
Ничего подобного.
Жил Николай Евлампьич по углу проспекта Карла Либкнехта.
И давно ему вывеска приглянулась. Как переименовали улицу, с тех пор мучился: как бы, мол, для себя такое название употребить.
Особенно нравилось слово «проспект». Четко так и деловито!
Ну, а тут, на счастье, сын родился. Николай Евлампьич сразу же объявил:
— К черту церковные имена. Назову его обязательно Проспект Карла Либкнехта!
Жена — в слезы, теща чуть с ума не сошла, знакомые смеются.
Нет! Уперся человек! Сколько ведь времени дожидался случая воспользоваться этим именем и вдруг отказаться! Ни за что!
Но ничего не вышло.
Исполком стал отговаривать, комиссариат тоже.
— Какое же, мол, имя из трех слов? Берите, — говорят, — одно что-нибудь. Или Карла, или Либкнехта!
А Николаю Евлампьичу главное — проспект. Объявил:
— Беру, — говорит, — первое: Проспект.
Так в книжку и вписали: Проспект.
‹1926›
«ВО СУББОТУ, ДЕНЬ НЕНАСТНЫЙ…»
Что от пьянства огромная масса вреда, в этом могу лично расписаться.
Я вот человек рабочий и от станка, квалифицированный, так сказать, а между тем по сие время не мог обвязаться брачными узами.
И все по алкогольным мотивам.
Примерно в прошлом году наклевывалась мне одна девица.
Из себя симпатичная, идеологически выдержанная, то есть, как полагается, на своей территории.
И вот состоялось у нас единоличное соглашение, чтобы без религиозного дурману.
Назначили день для росписи.
Я на радостях, конечно, изрядно клюнул. Иду к невесте и — как будучи в соответственном состоянии — запел: «Во субботу, день ненастный…»
Дохожу до куплета:
Во зеленом да во садочке Соловей-пташка поет.И в этот момент милицейский. И — за рукав. Я его — в ухо. Он меня — в управление.
Ну, конечно, высидка.
А пока сидел, невеста моя и уехала.
А в этом году опять наклюнулась одна. Симпатичная. Идеология — в порядке и т. д.
Опять порешили без туману, а росписью.
Назначили день.
А тут черт принес брата из деревни, с самогоном.
Ну, выпили. Я ему про женитьбу, а он:
— Стало быть, с тебя приходится.
Я, понятно, без излишней комментарии повел его в «Вену».