Канун
Шрифт:
Аквилонов смотрел на искаженное, почти безумное лицо Привезенцева, и вдруг внезапный острый страх вошел в него.
— Ты… с ума сошел? — беззвучно прошептал Аквилонов и попятился к двери.
Через день после странного свидания с Привезенцевым Аквилонов выехал с ночным поездом в Ленинград.
Душа его была в смятении и тревоге. Тело утомлено. Мысли путались. Голова горела.
Даже морфий, к которому он за последнее время часто прибегал, мало успокоил.
От него появилось тяжелое полузабытье и незаконченные, отрывистые, как и мысли, сновидения.
Порою казалось, что и не спит вовсе, что все странное, возникающее сейчас перед ним — действительность.
Вот только что отошел поезд от какой-то маленькой станции, еще густое задумчивое гуденье паровоза не успело замереть, а уже стоит Привезенцев, нервными пальцами выбрасывая бумажки на стол, уставленный бутылками:
— Три тысячи! Бери! Мне все равно!
Аквилонов вздрагивает.
Никакого Привезенцева.
Это кондуктор — фонарь освещает его седое, морщинистое лицо.
— Билеты приготовьте, — тянет он ленивым, усталым голосом.
Лязгает где-то дверь. Струя свежего ночного воздуха ласково обвевает голову.
За окнами — черная ночь.
Во тьму ее врываются стремительно кружащиеся вереницы веселых искр — беззвучная огненная музыка.
В сердце Аквилонова смятение и тоска.
Долго смотрит в темное ночное окно, выходит на площадку, стоит, оглушенный грохотом поезда, охваченный ветром.
Озябнув, уходит в вагон, смотрит на темные, проплывающие мимо перелески, на далекие сиротливые огоньки.
Потом опять — на площадку.
Борется со сном. Боится уснуть.
И знает: не выдержит, заснет.
И привидится знакомый пугающий сон.
Много раз он его видел и всегда в то время, когда неспокойна, смятенна душа.
И вот только прилег на неуютном вагонном диване — почувствовал, как костенеют члены и густой звон наплывает в уши.
Сейчас начнется.
Стало тихо-тихо. Или это поезд остановился у станции, или совсем нет никакого поезда?
Невыносимая тишина. И непроницаемая тьма кругом.
Почему так тихо, когда много людей? Целая толпа, душно даже.
Тискается сквозь черную безмолвную толпу Аквилонов.
Широкая, едва различимая в темноте, раскрытая дверь.
«Ну да! Всегда так, всегда!» — тоскливо думает Аквилонов и поднимается по темной лестнице.
И странно: совсем не звучат шаги.
А вот яркий свет.
Это вход внутрь храма. Аквилонов знает, что сейчас самое страшное.
«Проснуться! Проснуться!»
Мечется Аквилонов.
Но знает — сейчас еще не проснется.
Аквилонов стоит на нижней ступени огромного катафалка.
Всегда, всегда так!
Наверху, на огромном катафалке, — блещущие серебром три гроба.
Снизу Аквилонову не видно, кто в гробах. Никогда не видит.
Тишина. Невыносимая тишина.
Все — даже стены храма, гробы и свечи — охвачено этой тишиной.
Тишина — осязаемая.
Она во все проникла, все охватила.
Застыл в недвижимом свете нестерпимо светлый потолок, и грузное серебро лепных его украшений не имеет теней.
Затейливые завитки, впадины, рельефы орнаментов — все проникнуто одинаковым неподвижным цветом серебра.
И свечи у гробов горят застывшим мертвым огнем.
Вытекли острыми пиками огоньки свеч и стоят, не мерцая, не колеблясь.
И чудится, что остановилось время.
Со стоном просыпается Аквилонов.
В вагоне шумно.
Люди проснулись.
Поезд стоит у какой-то большой станции. Мимо скамеек снуют торговцы с булками и молоком.
За окном позднее утро.
Весь остальной путь до Ленинграда Аквилонов не спал.
Сидел с закрытыми глазами, и была в душе скука, в теле — усталость.
Не хотелось ни двигаться, ни думать, ни видеть никого.
Скука непомерной тяжестью легла на него.
Думалось неясно, обрывками, но одно ясно знал: по приезде в Ленинград пойдет в милицию и объявит обо всем.
Будет ли лучше от этого — не знал и не хотел знать.
Терпеливо ждал конца поездки и начала своего конца.
В Ленинграде, выйдя на перрон, пошел тихо, заложив, по привычке, руки за спину, пропуская торопливо идущих людей.
Выйдя на площадь, увидел стоящего милиционера. Подошел к нему.
— Где тут отделение милиции?
Милиционер показал рукой на большой дом против вокзала.
«Недалеко», — подумал Аквилонов.
— Гражданин, а вам какое отделение? — услышал сзади голос милиционера.
«Все равно», — хотел сказать Аквилонов, но лень было говорить.
Подойдя к подъезду, над которым висела красная вывеска с желтой надписью, постоял несколько секунд и вошел в подъезд.
За столом, отделенным высоким барьером, сидел человек в форме милиционера.
Поднял на вошедшего Аквилонова утомленное лицо.
— Вам, гражданин, что?
Аквилонов положил руки на барьер, слегка согнулся над столом:
— Я…
Проглотил набежавшую слюну и сказал быстро:
— Я сейчас с поезда…
— Ну, и что ж из этого? — недовольным голосом спросил сидящий за столом человек.
— У меня пропали деньги… в дороге, — сказал окончательно овладевший собой Аквилонов.
Милиционер отложил перо, за которое было взялся, и недоверчиво взглянул на Аквилонова: