Чтение онлайн

Потом он показал на фотографию Фредрика Стеффанссона. Паспортную, которую публиковали несколько дней подряд.

— Я бы поступил так же. Глазом бы не моргнул.

Уве окунул булочку в чашку, прижал к донышку.

— И я. Когда у самого есть дочери, ясное дело, думаешь именно так.

Бенгт взял газетный лист, повертел-покрутил.

— Только я бы сделал иначе. Не стал бы о других думать. Расправился бы с ним ради себя самого. Из чистой мести.

Он огляделся по сторонам, наблюдая за их реакцией. Уве кивнул. Хелена тоже. Элисабет высунула язык.

— Ты чего?

— Как же я от вас устала. Талдычите одно и то же с утра до вечера! При каждой встрече. Голый Ёран, педофилы, ненависть!

— Не хочешь, — не слушай.

— Месть? Что за чушь! Какая месть? Ёран ведь ничего не делал. Пальцем никого не тронул. Просто постоял голый у флагштока. А вы раздули кадило — слушать смешно! — Она шмыгнула носом, откашлялась, чтобы выровнять голос, глаза заблестели. — Я вас не узнаю. Сидите у меня на кухне и прикидываетесь, будто жутко заинтересованы. Всё, с меня хватит!

Хелена поставила чашку на стол, положила ладонь на руку Элисабет:

— Послушай. Успокойся.

Элисабет сердито стряхнула ее ладонь. Бенгт заметил, возвысил голос:

— Плевать на нее. Ей нравятся эти мерзавцы. А? Педофилы! — Он повернулся к жене: — По-твоему, я ради этого всю жизнь пахал? Вкалывал как лошадь? Ради того, чтобы общество арестовало и посадило за решетку человека, спасшего жизнь маленьким детям?

Он отвернулся к окну, со злости смачно плюнул на улицу. Проследил взглядом за плевком, увидел, как он приземлился на газоне. И тут услышал скрип двери. Напротив. Он точно знал, какая это была дверь.

— Черт! Опять эта сволочь! — Он шагнул ближе к окну, выглянул. — Этот ублюдок собрался выходить.

Голый Ёран стоял на крыльце, запирал дверь. Бенгт обернулся к остальным, взглянул на Элисабет.

— Смешно, говоришь? — Он высунулся из окна, заорал: — Ты что, ублюдок, по-шведски не понимаешь? Видеть тебя не хочу! Дома сиди, мать твою!

Голый Ёран глянул в сторону голоса, который прекрасно знал. Потом пошел дальше, по гравию дорожки, к калитке. Бенгт щелкнул пальцами. Дважды. Пес тотчас прибежал из передней, ротвейлер.

— Ко мне.

Собака метнулась к окну, мимо кухонного стола. Бенгт крепко взял ее за ошейник и резко скомандовал:

— Бакстер! Фас!

Он отпустил собаку, которая мгновенно выпрыгнула из окна, помчалась по лужайке, по саду, перемахнула через забор. Голый Ёран услышал собаку, на бегу она громко лаяла. До сарая с газонокосилкой, инструментом и всякими деревяшками рукой подать, Ёран бросился туда, сердце стучало молотом, желудок барахлил, он обделался, бежал, а по ноге стекали собственные испражнения. Ручка, вот она, он распахнул дверь и снова захлопнул за собой. Собака яростно бросилась на деревянную панель, залаяла еще громче. Бенгт по-прежнему стоял у окна вместе с Уве и Хеленой, истерично аплодировал.

— Молодец, Бакстер! Можешь сидеть там до вечера, ублюдок! Сторожи, Бакстер!

Собака перестала лаять, села у двери сарая, уставясь на дверную ручку. Бенгт все еще аплодировал и хохотал, потом обернулся к Элисабет, которая сидела за столом, увидел, что она качает головой, почуял ее презрение.

Кикимора. Он вдруг разглядел, до чего она некрасивая. Лицо, искаженное гримасой, грудь обвисла.

Никогда больше она не разбудит в нем желания.

Казалось, избавительный дождь прошел давным-давно. Недолгий прохладный день миновал, и снова воцарилась жара. В тюрьме она особенно ощутима. Высокая стена, открытый двор, засыпанная гравием площадка — воздух тоже ограничивал ее, запирал, контролировал. Хильдинг в одиночестве прогуливался по футбольной площадке, в коротких штанах, с голым тощим торсом. Он нервничал. Скоро Малосрочник все узнает, поймет, кто тут потрудился, и не посмотрит, что это его ближайший друг. Изобьет, как пить дать изобьет! Хильдинг даже ожидал взбучки, так уж заведено: стырил что-то у кореша — получишь выволочку, а он, Хильдинг, как раз кое-что стырил.

Ведь Аксельссон скрылся из-за него. Педофил нажаловался вертухаям, и они клюнули, через считаные минуты он по собственному желанию отправился в изолятор. Малосрочник прямо осатанел от ярости, догадался, что кто-то предупредил, но не был вполне уверен, а главное, не знал кто. Орал как ненормальный, лупил по стенам, но потом угомонился, а ближе к вечеру даже резался в мулле [5] в телеуголке и сумел получить две крестовые десятки в одной сдаче.

Хильдинг расковырял язву на носу. Ходил от одних футбольных ворот до других. Считал круги. Шестьдесят семь. Осталось тридцать три. Зря он взял дурь. Но, черт возьми, история с Аксельссоном доконала его, скорее это было как бы вознаграждение, он ведь заслужил, и взять-то хотел чуть-чуть. Стоял один в душевой, поднял потолочную плиту и достал «стеклянного турка». Выкурил маленькую трубочку, обалденную, как прошлый раз, по телу снова растекся покой, он выкурил еще чуток, до упора, вставило немерено, потом пошел в камеру спать, а когда ночью проснулся и понял, что произошло, сел на койке и стал ждать утра и выволочки. Но Малосрочник так и не пришел. Не обнаружил пока. Несколько суток минуло. Скоро заметит. Скоро налетит. Часы шли. Хильдинг только ждал да расковыривал язву, кружа возле ворот без сетки.

Сто кругов намотал. Пот лил ручьем, от корней волос, по шее, груди, животу. Может, еще сотню сделать? Когда ходил, он все равно что стамеской работал, на солнце мысли текли себе потихоньку. Он решил ходить, пока другие не вышли. Сто пятьдесят семь кругов. Потом явился русский с мячом под мышкой. Хильдинг увидел его и ушел с площадки.

Он принял холодный душ. Вода на лице, язву щиплет, но пот больше не блестит. Оделся — чистые трусы, носки, шорты. Вышел в коридор, стал бродить туда-сюда, отгоняя беспокойство. Снова считал. Триста раз, по коридору, мимо камер, до бильярдного стола и обратно. Телевизор включен, он всегда включен, в остальном же тишина, по телику опять твердили про убийство маленькой девчонки и про убийство Лунда, пока он ходил и поневоле слушал, отвлекался от остального.

Он изнывал от страха. Давно с ним не случалось такого, рядом с Малосрочником он чувствовал себя в безопасности, а теперь обокрал его. Тревога грызла Хильдинга, сидела в нем и ненавидела. Курева не осталось. Он должен был как-то заглушить тревогу. Должен был заглушить.

Он постучал в камеру Йохума.

Никто не ответил.

Постучал снова.

Спит.

— Кто тут, мать твою?

— Хильдинг.

— Вали отсюда.

— Я только хотел спросить, может, ты выпить хочешь?