Избранное
Шрифт:
– Это что, притча о спирте и вине?
Роненсон тяжело вздохнул.
– На этот раз обойдемся без селедочных хвостов. И заметь, у полковника Роненсона пять тысяч дел и еще одно. Роненсон у тебя, - значит, будут кальсоны со штрипками!
* * *
Полк одевался и обувался.
Весна поднимает небо. Оно голубеет, голубеет, и солнце медленно плывет над кудрявыми холмами. От Просулова во все стороны разбегаются молодеющие лесные полоски, оберегая черные дороги от палящих лучей.
На западе темнеет туча, четко отделенная от неба, никакой опасности пока не предвещая.
Маршевые роты получают сухой паек. Солдаты сбились кучами, курят. Парнишки в новеньких гимнастерках, в обмотках, которые то и дело разматываются. Младшие командиры, незлобно поругиваясь, учат солдат азбуке.
С Леонидом Сергеевичем лежим на травке. Я держу на вытянутой ладони божью коровку и все хочу, чтобы она добралась до кончика пальца. Так нет, проклятущая, ползет в противоположную сторону.
– Дай-ка мне, - замполит протянул руку. Он сел, подобрав под себя ноги по-турецки, стал причитать: - Божья коровка, полети на небо. Там твои детки кушают котлетки.
Полетела.
– Счастливый!
Он доволен.
– А ведь польет.
– Смотрю на запад.
– Не думаю.
– Я знаю такие тучи. Стоят-стоят, а потом захватят все небо - и как сыпанет! Эх, нет плащ-палаток…
– Тебе все мало, мало!…
…Двенадцать колонн по сто солдат в каждой, по одному офицеру меж ними, а я и замполит впереди.
Туча надвигается, уж охватила полнеба; ветер, налетевший сбоку, бросил в лицо тугие пригоршни дождя.
– Раскатать шинели!
Шаг не сбавляю. Дождь разыгрывается, ноги вязнут в земле.
– Привал! Пали махру!
Иду вдоль колонн, слышу тяжелое дыхание. Устали, но больше пяти минут отдыха не дам. Надо на рассвете быть у переправы.
– Шагом арш!
Замполит пыхтит, как перегретый самовар. Видать не ходок, да и жирка многовато.
– Запорем ребят, - умоляет он.
– Злее будут.
Мне, горному ходоку, шагать по равнине все одно что телеге с хорошо смазанными колесами катить по наезженной дороге.
Вышли на асфальт. Дождь перестал. Повеселели.
Замполит прихрамывает.
– Ногу натер, что ли? Давай назад и садись на коня. Проследи за отстающими, подгони…
Скоро рассвет.
– Шире шаг!
– И у меня перехватывает дыхание Но как учили в горном полку: два шага - вдох, четыре - выдох.
Стремительной лентой блеснул Днестр. За ним в светлеющее небо взлетели ракеты и медленно-медленно падали. С фланга татакал пулемет. Я застыл - фронт. Вот он!
Увидел темную полоску переправы. За ней купол монастырской церкви. Гудели в отдалении машины, медленно втягиваясь в лесную чащобу. Вдруг затрясся воздух: со свистом пролетели снаряды, а через секунду-другую за рекой поднялись столбы черной земли.
Вдоль реки тянулась лесная полоска.
– Сопровождающие, ко мне!
Колонну разделил на три части и приказал рассредоточиться.
С Рыбаковым - он догнал нас - спустились к переправе; нашел коменданта - подполковника, оглядывавшего небо.
– Пропустишь нас? Двенадцать рот.
И вдруг крик:
– Воздух!
Бежим к ротам. Часто захлопали зенитки. Заметил девятку пикировщиков. Они шли на солнце.
– Ложись, Леня!
Рыбаков плюхнулся в лужу.
– Давай ко мне!
– кричу ему.
Он поднялся. Лицо белее полотна. Я подбежал, с силой потянул за собой. Мы легли на межу, отделявшую виноградник от прошлогоднего чернобыльника. Самолеты были над нами, из них вываливались бомбы. От бомбового удара сотрясался берег, но зенитные орудия участили стрельбу. В промежутках между взрывами я слышал «ура». Горящий самолет рухнул в Днестр. Стрельба оборвалась, только приторный запашок тола напоминал о коротком воздушном налете.
Я поднял колонны и бегом бросил к переправе. Солдаты бежали мимо матерившегося коменданта, просачиваясь менаду машинами, скапливаясь на том берегу. В лесу выстраивались роты. Недоставало девяти человек. Но посланный офицер привел всех живыми и целыми.
Леонид Сергеевич молчал. Губы его заметно подрагивали.
– Впервые, что ли?
– Нехорошо как-то получилось.
– Не кайся, не такое бывает.
– Я понимал: ему тяжело.
– Леня, ты посмотри вправо.
Целая полоса леса была выбита немецкими бомбами.
Я не стал задерживать Рыбакова, отпустил в полк. Уехал он с поникшей головой. Напрасно.
Пополнение принимал рослый генерал Епифанов. Он вглядывался чуть ли не в каждого солдата.
– Ты, Гаврилюк? Ба, кого вижу! Здоров, Тахтамышев!
– Генерал повернулся ко мне: - Откуда моих хлопцев набрали?
– Сами напросились.
– Уважили. А то обкатаешь солдата, обстреляешь, а как попадет в госпиталь - пиши пропало. А вы уважили - хлопцы на подбор!
В генеральской землянке уютно: ковры, кровать с периной, электричество. Генерал рассмеялся:
– Натаскали, сукины сыны! Как у солдата? Хоть день, да мой…
Вошел молоденький лейтенант:
– На проводе генерал Валович.
Епифанов взял трубку:
– Седьмой слушает… Получил. И, скажу тебе, порадовал… Не учи, не учи - сберегу. Передаю.
– Он протянул мне трубку: - Требуют вашу милость.
Голос Валовича был деловым:
– Загляни ко мне. Жду в двенадцать ноль-ноль.
Штаб армии находился в старинном молдавском селе. Белые хаты, крыши под камышом, местами под дранкой, окна с наличниками, стены снаружи, как и внутри, пересиненные.