Избранное
Шрифт:
— Бегу, мама! — понёсся прочь, успев на прощание только предупредить Фипа: — Ищи своих, а то совсем пропадёшь!
Фип встал на ноги и осмотрелся. Какой огромный, яркий, шумный мир окружал его! Зелёный-зелёный луг, синее-синее небо, а там, в небе, что-то ослепительно золотое — Фип было глянул и поскорей снова зажмурился… А как тепло, какие чудесные запахи, какой ласковый ветерок! От ветерка чуть колышется зелёная трава — такая высокая, что не только Фипу можно спрятаться в ней с головой, — и важно покачивают хорошенькими головками цветы. Их так много, они такие разные! Жёлтые, красные, белые, лиловые… И повсюду, куда ни глянь, — птицы. Они то перелетают с цветка на цветок, с травинки на травинку, то подолгу вьются в воздухе на одном месте, то стремительно, с жужжанием проносятся у Фипа над самой головой.
«Ну, тут я не пропаду, — радостно подумал Фип. — Сколько своих!»
Но странное дело, к кому бы из них Фип ни кидался, все птицы шарахались от него в сторону и поскорей уносили ноги. Никто из крылатых не только не желал вступить с Фипом в разговор, — никто не отвечал ему даже на самые вежливые вопросы.
На Фипово счастье, неподалёку от него на синий с жёлтым цветок плавно опустилась очень-очень большая птица, пожалуй, больше самого Фипа. У неё были пушистые усики, шесть тоненьких ножек, широкие разноцветные крылья, и при каждом её движении крылья эти отливали всеми цветами радуги. Наученный горьким опытом, Фип подошёл к ней, медленно, осторожно, и первым делом вежливо поздоровался.
— Здравствуйте, тётя! — пискнул Фип. — Можно мне спросить у вас одну вещь?
Бабочка (ты, конечно, догадался, что это была она) была такая большая, что не испугалась Фипа.
— Спрашивай, вежливый малыш, — сказала она.
— Тётя, вы — птица? — спросил Фип и тут же понял, что сказал что-то неподходящее.
Бабочка взмахнула крылышками, словно собиралась улететь.
— Не улетайте, тётя! Пожалуйста! Пожалуйста! — отчаянно пискнул Фип.
Бабочка осталась на месте и принялась только усиленно обмахиваться крылышками.
— Как ты мог… как ты мог даже подумать обо мне такую ужасную вещь! — сказала она наконец. — Я — птица? Б-р-р!
— Но ведь вы же летаете! — пискнул совершенно сбитый с толку Фип. — А кто летает — тот птица…
Тут Бабочка тоненько рассмеялась.
— Я вижу, ты просто глупыш и не хотел меня обидеть, — сказала она и улетела.
День шёл к концу, а Фипу так и не удалось найти ни одной настоящей птицы. Бедняга совсем расстроился, а особенно огорчало его, что все, к кому он обращался, — все крылатые, все летающие, обижаются, когда он принимает их за птиц. А один большущий (чуть ли не больше самого Фипа) Жук даже обещал его отколотить за такие вопросы.
— Что же это получается? — рассуждал Фип вслух, устраиваясь на ночлег под кустиком (ему-то этот кустик казался большим деревом). — Получается чепуха: летают, а не птицы. Ну просто чепуха!
— Чепуха, мой друг, твои рассуждения! — вдруг послышалось откуда-то сверху. — Впрочем, меня это не удивляет. У вас там, внизу, всё вверх тормашками.
Фип поднял голову. Высоко над ним, на ветке кто-то висел вниз головой.
От изумления Фип не мог произнести ни звука.
— Да-с, — продолжала неизвестная собеседница Фипа, — попробуй рассуждать по-настоящему.
Видя, что Фип ничего не понимает, она пояснила:
— Насекомые летают, но они не птицы. Я летаю, но я не птица. Вывод: не все, кто летает, — птицы.
Фип разинул клювик от удивления и огорчения.
— Да-с, — с торжеством сказала незнакомка. — И больше того: не все птицы летают. Страус — не летает. Киви — не летает. Пингвин — не летает. А вот я — летаю.
И с этими словами Летучая Мышь (кто же это мог быть, кроме неё?) расправила огромные кожистые крылья и бесшумно исчезла в вечерних сумерках. Вскоре она вернулась, и что-то упало на голову Фипу. Ему показалось, что это были жёсткие надкрылья того самого Жука, который недавно грозился его поколотить…
— Птицы, а не летают, летают, а не птицы, — рассуждал сам с собой Фип. — Ну, как же тогда мне птиц узнать? — захныкал он так жалобно, что и Летучая Мышь смягчилась.
— Птиц узнать очень просто, — сказала она. — Они поют! Да-с!
— Птицы поют, птицы поют, — повторял Фип, чтобы не забыть. С этими словами он и заснул.
Утро было чудесное. Только Филу сразу захотелось пить и есть. Он склюнул несколько росинок с листьев и травы и начал поклёвывать зёрнышки, хотя они были зелёные и не такие вкусные, как те, которые давали Фипу раньше, но он был и тому рад и клевал их с большим увлечением.
Но вдруг он бросил своё увлекательное занятие и насторожился. Да, сомнений не было — кто-то громко-громко пел:
— В реке-кекс! В реке-реке-кекс!
Хотя Фип и не знал, что такое «кекс», ни даже что такое река, он так и кинулся на звук этой песни. Вполне естественно: во-первых, ему очень понравилась песня, а во-вторых (и это главное), это была песня и, значит, где-то рядом была и птица.
И действительно, на берегу большой лужи (или маленького прудика) сидел кто-то необыкновенно красивый: зелёный, блестящий, с большими блестящими глазами, и пел. Чудесно пел:
— В реке-кекс!
Фип так заслушался, что забыл обо всём на свете.
— Вы, конечно, птичка? — спросил он, когда певица наконец замолчала.
— Квак? — спросила певица. — Почему ты так решил?
— Мне сказали, что птички поют, а вы так замечательно поёте!
— Квак, квак я пою? — переспросила зелёная певица.
— Замечательно, чудесно! — восхищался Фип. — В жизни не слыхал такого дивного пения!
Я думаю, не надо объяснять, что Фип говорил чистую правду: он ведь действительно в жизни не слыхал пения.
— Ты, видать, умный головастик, — сказала зелёная певица. — Пою я действительно чудесно, замечательно! Это ты всё правильно говоришь. Но только я не птица. Вот ещё! Я — Лягушка!
Бедный Фип не мог скрыть своего разочарования.
— А я думал… а мне говорили — только птицы поют… — жалобным голоском протянул он.
— Хе-хе-хе! Кто это тебе говорил?
— Летучая Мышь, — сказал Фип.
— Летучая Мышь? Хе-хе-хе! — засмеялась Лягушка. — Ну, у неё, известно, всё вверх тормашками, она ведь вниз головой спит! Придумала тоже! Только птицы поют! Мы, лягушки, лучше всяких птиц поём, сам слышал! А почему?