Из тупика
Шрифт:
– Видишь?
– спросил.
– Ты об этом помни.
– Ну и что?
– Устоишь?
– Пока держусь, - ответил ему Юрьев.
...Он заметался, путаясь в проводах. То рвался на связь с Наркоминделом, то снова вызывал Процаренуса, прося у него защиты от Ленина, то требовал к аппарату Чичерина.
– Если наш Совет, - убеждал он Москву, - посмеет выступить против союзников, то жизнь всего Мурманского края потечет помимо советских организаций... Если мы не будем проявлять инициативы в совместных действиях с союзниками, то мы полетим к черту, как полетели уже во Владивостоке... Поняли? Так вот, дайте нам точные и такие, какие можно исполнять, указания!
Аппарат молчал. Москва не отвечала.
Вальронд сквозь зубы сказал:
– Сукин ты сын, Юрьев! Чего же ты добиваешься от Центра? Чтобы тебе благословили разрешение на оккупацию Мурмана?
Юрьев сгоряча выдал правду-матку:
– Если угодно знать, то оккупация уже есть. Мы давно оккупированы, пожалуйста!
– Тогда именно так и доложи. Так, как просил тебя Ленин: "точно и правильно". А не морочь голову людям в Москве, благо им из Кремля наших дел не видно... Нет такого дальномера еще!
Вбежал совдеповский дежурный матрос.
– В аппаратную!
– крикнул он.
– Опять... Москва!
Ленин дал Юрьеву окончательный ответ:
ЕСЛИ ВАМ ДО СИХ ПОР НЕУГОДНО ПОНЯТЬ СОВЕТСКУЮ ПОЛИТИКУ, РАВНО ВРАЖДЕБНУЮ И АНГЛИЧАНАМ И НЕМЦАМ, ТО ПЕНЯЙТЕ НА СЕБЯ... С АНГЛИЧАНАМИ МЫ БУДЕМ ВОЕВАТЬ, ЕСЛИ ОНИ БУДУТ ПРОДОЛЖАТЬ СВОЮ ПОЛИТИКУ ГРАБЕЖА.
Юрьев смахнул пот, посмотрел на Вальронда:
– Это значит... война?
– А чего ты еще ждал?
– ответил ему Вальронд и вышел.
...Больше он Юрьева никогда не увидит.
* * *
Дело было в "тридцатке". В узком и длинном коридоре, где плинтусы прожраны крысами, где стенки забрызганы людской кровью, Хасмадуллин поставил Сыромятева к косяку двери.
– Стоишь, полковник?
– Стою, пес худой... Стою, и тебе меня не свалить!
К ним приблизился Эллен, благоухая духами.
– Оставь его, - вступился он за Сыромятева.
– А вы, подпрапорщик, можете пройти ко мне и сесть.
– Я тебе не подпрапорщик! Я был, есть и буду полковником. Я это звание заслужил не в палаческих застенках, а с оружием в руках... Честью! Кровью! Усердием к службе!
– Вытрите... это, - сказал Эллен, брезгливо морщась.
С разбитого лица полковника струилась кровь. Страшный рубец от плетки пересекал его выпуклый лоб. Сыромятев взялся за графин с водой.
– Я вам предложу портвейну, подпрапорщик, - сказал Эллен, наклоняя бутылку.
– Портвейн не мой, а казенный. Чтобы офицеры всегда могли выпить за короля Британии, когда они о нем вспомнят. И вот посеребренный молоток, дабы вызвать подобающую тишину при произнесении тоста. Одним ударом этого молотка можно сделать так, что вокруг станет тихо. И никто никогда не узнает, что хотел сказать перед смертью бывший полковник Сыромятев. Ну, а теперь давайте выпьем с вами казенного портвейну и, убрав молоток, поговорим о наших королевских делах...
– Декадент!
– сказал Сыромятев.
– Дерьмо собачье!
Эллен, не обращая внимания на ругань, что-то писал.
– Что ты там пишешь?
– спросил полковник.
– Заполняю анкеточку для опроса.
Сыромятев выхватил протокол из-под локтя Эллена и порвал его в мелкие клочья:
– Не мудри! Что тебе от меня надо?
– Мне надо, Сыромятев, знать в точности, как ты очутился у большевиков? Тебя заставили?
– Конечно, в моем положении...
– И, вытерев лицо, Сыромятев поглядел на красную от крови руку.
– Конечно, - продолжил он, - мне было бы лучше сказать, что меня принудили силой. Но это не так!
– Не так?
– обрадованно спросил Эллен, качаясь на стуле.
– Не так, - бросил ему в лицо Сыромятев.
– Я пришел к большевикам. Честно! Верой и правдой...
– Ты сказал все?
– Все.
– Тогда вопрос: к нам вернулся ты тоже честно?
Сыромятев подумал и тихо ответил:
– Да, тоже честно. У меня... тупик!
Эллен выпрямил под собой стул и сел ровно, как палка.
– Так что же ты за дерьмо такое, полковник? И там честно, и здесь честно? Вот у французов есть зонтики - для дождя и для солнца. Но есть один - "en-tout-cas". Это зонтик универсальный, и годится для любой погоды. Скажи: и ты такой же, что годен при любой погоде?
– Не оскорбляй меня!
– выкрикнул Сыромятев.
– Ах, простите, сударь. Я совсем забыл, что вы истинно русский офицер и всегда готовы драться на дуэли.
– Дурак ты, - сказал ему Сыромятев.
– Чего ломаешься? Если неугоден, так вели поставить к стенке. А не выкобенивайся, словно девка худая. Рад, что власть получил?
Эллен раскурил сигару и положил поверх стола бумагу.
– Приношу вам, полковник, - сказал деловито, - глубокие извинения за то, что мой идиот Хасмадуллин не отнесся к вашему званию с должной респектабельностью. Подпишите вот эту бумагу, и даю вам слово: вы останетесь полковником русской армии. В случае же, если я вернусь через пять минут и бумага не будет подписана, вы... Одно могу сказать: время сопливого гуманизма на Мурмане кончилось. Впрочем, не буду мешать. Подумайте!
Оставшись один, Сыромятев притянул к себе лист.
"Славяно-Британский легион!
Славяне-Британский Союзный легион формируется Великобританией и ее союзниками с целью помочь России прекратить политику посягательства и аннексий, преследуемых Германией и ее союзниками. Офицеры, унтер-офицеры и рядовые, которые поступают в этот легион, должны воздержаться от всякой партийной политики и служить, подчиняясь всем правилам и положениям, установленным для Британской армии.
Я, нижеподписавшийся, сим обязуюсь служить в названном легионе и подчиняться упомянутым правилам до объявления всеобщего мира воюющими в настоящее время державами.
(место для подписи)".
Эллен вернулся в кабинет, глянул на подпись Сыромятева.
– Ну, вот и отлично, полковник! Полковник старой и доброй русской армии!.. Впрочем, если угодно, я позову сюда Хасмадуллина, и вы ото всей души набьете ему морду по всем правилам!
– Бей сам, - ответил Сыромятев, и на выходе из "бокса" палач Хасмадуллин помог ему натянуть шинель.
Глава третья
Впрочем, эту шинель пришлось выбросить. Шинель в легионе была английской, только погоны русские. Полковничья папаха, как в старой армии при царе, но каракуль афганистанский. Мундиры шились по форме френчей, с квадратными карманами. Галстук, черт его побери! Жалованье бешеное - в британских фунтах...