Чтение онлайн

– Ну если тебе боярин Захар интереснее женихов, слушай тогда.
– вот скажите, а почему женщины жить не могут без всех этих своих женских хитрых шпилек?
– Боярин Захар, он, говорила уже, городским головой был, да и сейчас, тоже.
– Василиса вздохнула, на этот раз грустно.
– Мужчина он из себя видный, крупный. Ну и характер у него соответствующий. Мы и не знали даже, когда он спит, и спит ли вообще? В любой час дня или ночи случись что в городе он тут как тут первым всегда в том месте появлялся. Ну и, чего уж тут греха таить, если где непорядок какой или ещё что-то непотребное, на расправу был скор и крут. Но просто так, ради потехи и чтобы показать свою значимость никогда никого не наказывал, всегда только за дело.

А тут, ну прямо как наперегонки с Никитой, стал боярин Захар глупеть и неизвестно в кого превращаться. Если Никита, тот вокруг себя страхи какие-то увидел, то боярин Захар, вокруг себя свою исключительную важность и значимость усмотрел, ей весь и пропитался.

Если раньше в городе чистота и порядок были, потому как боярин Захар и люди его за порядком тем и день и ночь следили, то тепер стало на порядок тот боярину Захару наплевать. Теперь для него самым важным стало его важность: целый день только и делал, что ездил по городу, а всё больше по торговому месту ходил и на людей кричал, даже оскорблял.

Я конечно сомневаюсь, не верится как-то, но сказывали: нечист на руку стал, с торговых и с ремесленных людей стал прибыль себе требовать. И получилось, своей персоной озаботился, а на город рукой махнул, плюнул одним словом. А народ, он хоть и хороший, ну, в большинстве хороший, но всё равно, безалаберный, потому пригляд за ним и требуется. А если того пригляду нету, что ему, народу, остаётся делать? А ничего не остаётся, кроме как безобразничать. Вот и принялись горожане безобразничать. Нет, про меж себя не дрались и у друг дружки ничего не воровали, оно даже хуже - вести себя стали, как те поросята. Если раньше, а боярин Захар за этим строго следил, всю грязь и весь мусор куда-то за город вывозили, то теперь, видя что боярину Захару не до них, принялись прямо у своих заборов сваливать. Вот такая вот беда с нами приключилась.

Да и сам он мало того, что перестал за порядком в городе следить, он и за собой следить перестал. Прямо смотреть было тошно: сапоги пыльные, грязные, штаны, аж блестят от той же грязюки, а глядя его рубаху, можно было узнать, что боярин Захар ел за последнюю неделю.

***

Да уж, действительно, рассказ получился очень грустным. А что делать, если ничего другого в то время не происходило врать, что ли? Грустным-то грустным, но не до конца рассказанным. Как ни жалел сейчас царевич Гвидон Василису, как, прямо в лихорадочных темпах не старался придумать как бы ей помочь, сейчас самым главным для него было, узнать, кто же превратил Василису в птицу-лебедя и почему, если уж превратил, превратил не до конца? Почему она, будучи лебедем, умеет опять в человека превращаться? И почему превратил в лебедя, почему не в ворону, например? Ведь судя по её рассказу, ей, как от всей этой беды пострадавшей, самое подходящее, в ворону превращённой быть.

Василиса же, опять их не поймёшь, этих женщин, то ли рассказывать было больше нечего, а может не захотела дальше рассказывать, а может ещё что, опять сидела и смотрела куда-то, далеко-далеко, туда, где царевичу Гвидону и места не было.

– А как же...?
– на этот раз царевич Гвидон старался выбирать такие слова, чтобы вопрос его опять глупым не оказался. Оно конечно можно было и не спрашивать, но как это не спрашивать?! Вы бы не спросили?

– Что, как же?
– похоже на этот раз вопрос удался. Василиса посмотрела на царевича Гвидона несколько удивлённо, как бы говоря: вроде бы всё рассказала, чего тебе ещё надо?

– Ну это...
– царевич Гвидон, помня своё неудобство от предыдущих вопросов, не отважился спросить прямо, а помахав руками, как бы изобразил вопрос.

– Ах вот ты о чём?!
– теперь Василиса смеялась звонко, да так, что у царевича Гвидона, аж мурашки по телу побежали.

"Неужели опять что-то не то спросил?
– испуганно подумал он.
– Все! Больше ни о чем спрашивать не буду! Захочет, сама расскажет. Но всё-таки, почему её превратили именно в лебедя?"

– Никто меня в лебедя не превращал.
– Василиса перестала смеяться, веселье уступило место лёгкой грусти, но не той грусти, которая ей владела во время рассказа, темно-грустной, а другой, светло-грустной, грустью воспоминания о чем-то очень хорошем.
– Это мне о матушки досталось.
– начала следующий рассказ Василиса.

– Как это, от матушки?
– царевич Гвидон ожидал услышать всё, что угодно, вплоть до самых ужасных ужасов, но только не такое.

– А так!
– Василиса посмотрела на царевича и улыбнулась слегка грустной улыбкой.
– Это у нас в роду передаётся, по наследству. Матушке моей этот дар от бабушки перешёл, а бабушке, от её матери и так до самых-самых неизвестных моих предков, женщин. Откуда оно взялось и почему передаётся только от женщины к женщине - не знает никто, видать,уж очень давно это началось. Я в любой момент могу превратиться в лебедя и точно также, в любой момент, превратиться обратно.

– Тогда понятно...
– задумчиво произнёс царевич Гвидон.

– Что тебе понятно?
– Василиса опять посмотрела на царевича хитро-женским взглядом.

– Всё непонятно.
– вздохнул царевич Гвидон.

– Я уж думала, что минула меня беда эта.
– Василиса опять смотрела куда-то вдаль и рассказывала.
– Думала она, беда, теперь будет надо мной трусливым Никитой и глупым боярином Захаром издеваться, со свету сживать. Ан нет, по-другому вышло.

Не каждый день, но в лебедя я превращалась, или просто полетать хотелось, люблю я в синем небе летать или надобность в этом возникала. Раньше, когда Руслан княжил, он почитай каждый день людей, специально для этого назначенных, отряжал с тем, чтобы они ездили по княжеству и смотрели, где какой непорядок происходит, а после ему сообщали. Как уехал Руслан, подвиги свои совершать, так и люди те куда-то делись, разбежались наверное. Вот и пришлось мне самой за порядком в княжестве приглядывать. Бывало превращусь в лебедя и летаю, смотрю. Оно получалось, и приятно, и полезно. Приятно, уж очень мне нравится летать, а полезно, потому что сверху всё очень хорошо видно.

И вот однажды лечу, вниз смотрю, нет ли где какого непорядка, как вдруг птица большая, ну та, которую ты подстрелил, появляется. Уж если она с земли большой кажется, представляешь какая она большая там, в небе?

– Представляю.
– кивнул царевич Гвидон, хоть на самом деле в небе никогда и не был. В море был, и то в бочке, а в небе нет, не был.

– Ничего ты не представляешь.
– грустно усмехнулась Василиса.
– Испугалась я тогда очень сильно. Ну сам посуди, что я могу супротив неё сделать? Думала: ну вот Василисушка, вот и твоя беда в гости пожаловала. Сейчас схватит тебя своими когтищами страшными и унесёт к себе, или же, тут же, в небе, заклюёт так, что лететь сил не будет. Правда птица та, она меня не трогала, она меня домой не пускала. Если летаю где, самое главное, подальше от города, тогда птица та близко ко мне не подлетает, издали за мной присматривает. А стоило мне только в сторону города полететь, так она вокруг меня кружить принималась, и чем я ближе к городу подлетала, тем круги те сужались. К городу-то мне подлететь удавалось, а чтобы к терему, ни в какую, птица мешала.

– А где же ты все это время жила?
– рот царевича Гвидона снова был открыт по-настоящему, галок приветствовал.

– Здесь, недалеко. Если вдоль реки на полночь лететь, там, рядом с рекой озеро есть. Вот там я и ночевала.

– А птица та, где?
– спросил царевич Гвидон и сразу же понял, что опять ляпнул что-то глупое. Пришлось аж покраснеть.

Глава IV

Если все участники происходящего чувствовали себя более-менее нормально, потому что хоть чем-то, да были заняты, то Матрёниха пребывала в откровенно злом настроении и плохом самочувствии. Судите сами, от тех, Емелиных здоровенных курей ей ни славы с почестями, ни прибыли какой не досталось вовсе. Да что там прибыль, даже крылышко жареное, и то не дали, сволочи.