Чтение онлайн

— Буду говорить не о Маноле, а совсем о другом. Хочу, чтоб ты мне ответила на один вопрос.

— На какой именно?

Костадину хотелось говорить деловым тоном, но он терялся, хмурился.

— Можешь ты мне сказать, есть ли что-нибудь такое между твоей подружкой Христиной Влаевой и этим учителем, ну, Кондаревым?

— Что это тебя заинтересовали их отношения?

Не глядя на сестру, Костадин тихо сказал:

— Неужели не догадываешься? Может быть, у меня есть свои интересы.

— Что? Уж не приглянулась ли тебе Христина? Ну и ну!

Костадин кивнул с глупым видом.

Улыбка сожаления скользнула по губам Райны.

— Но она почти невеста Кондарева. Перед рождеством собирались обручиться.

У Костадина сразу обмякли широкие плечи. Он подозревал такой исход, но не думал, что ответ будет столь категоричным и убийственно простым.

— А ты уверена? Мне не верится, что она любит его, — проговорил он, собравшись с духом. — Разве такая женщина полюбит голодранца, да к тому же и коммуниста?

— А кого же ей любить? Чем Кондарев не жених? Это для тебя умственно развитые и интеллигентные люди не мужчины. По-твоему, мужчина лишь тот, кто ездит верхом и носит домотканые штаны? Так, что ли?

— Оставь мои штаны в покое. Скажи, ты уверена, что она его невеста?

— Был такой уговор, а как теперь — не знаю. Тебе видней должно быть, коль интересуешься. А я теперь в городе редко бываю и с Христиной уже не дружу, как прежде.

— Поссорились?

— С чего нам ссориться? Когда я уехала, она завела себе других подруг, — с досадой ответила Райна, глядя в открытое окно, за которым синела июньская ночь.

Костадин мрачно разглядывал свои запыленные башмаки.

— Все равно не верю, что она выйдет замуж за Кондарева и станет «товарищем», — сказал он, поднимаясь со стула. — «Товарищами» становятся дурнушки-учительницы, синие чулки! Если у них что и было, так не всерьез. Не верю я этим россказням. Ты бы разузнала, что у них на самом деле… Действительно ли увлеклась она… Вот что меня интересует. А за него я ломаного гроша не дам.

— Откуда у тебя такая самонадеянность?

— Есть кое-какие соображения. Хоть с женщинами я много дела не имел, но знаю, что им нравится. Говорят они одно, а делают другое. Если мужчина любит женщину и по натуре не баба, он заставит ее полюбить себя. Лишь бы она уверилась, что он человек серьезный и, самое главное, что у него есть что-то за душой.

— Ты в самом деле вознамерился жениться на Христине? А как мама с братом отнесутся к такому браку? — воскликнула Райна.

— Как хотят. Огороднику нужен дождь, а гончару — солнце. Так и у нас.

— Христина мелочная. Если ты сделаешь ей предложение, она бросит Кондарева, тем более если между ними что-то произошло. Она из тех, что любят удовольствия и продаются.

Костадин с возмущением поглядел на сестру.

— Что значит продаются? Скотина она, что ли! Тошно слушать такое! Вот как выражаетесь вы, интеллигенты. Только уличные женщины продаются за деньги. И потом одними чувствами на свете не прожить. Деньги правят миром, а правда — небесами, говорит пословица, и это так. Или денег скоро не будет? Только те, кто ест готовый хлебушек или, вроде тебя, витает в облаках, болтают такие глупости.

— Чего ты раскричался, разве я спорю с тобой? — рассмеялась Райна, и в глазах ее появился блеск. — Если, по-твоему, она не из продажных, тогда на что тебе рассчитывать? Неужели ты интеллигентнее Кондарева?

— Знаю я, на что мне надеяться! Коли ставишь этого учителишку выше меня, выходи за него сама. Целыми днями будете читать книжки и мечтать — как это по-вашему — о новом строе!

— А почему бы нет? Лишь бы он захотел. А то, что ты сказал о деньгах, к мужчинам не относится?

— Ко мне не относится, а за других я не в ответе. Не будем ссориться, Райна; мы всегда спорим попусту. Возьмешься разузнать, и притом завтра же? Ждать мне некогда и брату прислуживать опротивело. Я тоже хочу иметь свою семью. Пора и мне устроить жизнь по сердцу, — сказал он с воскресшей надеждой.

На лицо Райны набежала тень.

— Ничем не могу тебе помочь. Не рассчитывай на меня.

— Что тебе мешает?

— Ты не знаешь, каковы наши отношения с Христиной. Не к лицу мне становиться свахой.

— Никто и не просит тебя быть свахой. Ты только разузнай про ее связь с ним. Можно порасспросить ее подружек.

— Неудобно мне идти к ней. Наши отношения не ахти какие хорошие. Мы не в ссоре, но мне неудобно. И у меня есть своя гордость! — Райна нахмурилась и отвела глаза.

— Неудобно, говоришь? А я так тебя ждал и так рассчитывал на тебя. Только ты можешь понять и поддержать меня… Одно время хотел было зайти к ним да и поговорить с Христиной, собирался и письмо ей написать, чтоб выложить напрямик все, но раздумал. К чему равняться с Лальо Ганкиным, который целыми днями пишет любовные письма! Мать ее ткет ковры. Вот я и нашел повод — пойти и заказать нам ковер. Будто ни за чем другим … Почему бы не сходить тебе? Ступай завтра к ним, закажи себе какой-нибудь ковер, а я заплачу. И для меня можешь заказать еще один. Тебе будет повод помириться, да и от матери кое-что выведаешь. Я совсем измаялся и ждать просто не могу. — Костадин умоляюще глядел на сестру, опасаясь, что она опять откажет.

— Как это все странно, — сказала она, подходя к окну. — Ты сам говорил с ней?

— Нет. Мы с ней только здороваемся, но она догадывается и все знает. Ты сама в этом убедишься. Не расспрашивай меня, как и откуда она знает. Только смотри не проговорись матери. И не торопись — рыбка пока еще в море. Если далеко зашла с тем, то я смотаю удочки. Самое главное — разузнать, — сказал он, глядя с робкой надеждой на округлые плечи сестры, обтянутые блестящим шелком платья.

— Ну ладно, я схожу. Посмотрим, что выйдет; меня это тоже интересует, хоть я и не верю в твой успех. А теперь оставь меня. Смерть как спать хочется, — сказала она, и лицо ее снова стало печальным, как в начале разговора.

Костадин вздохнул с облегчением, но в сердце закралась новая тревога. «Что, если я ошибаюсь?» — думал он, входя к себе в комнату.

Сквозь тюлевую занавеску луна плела над постелью прямоугольную паутину. Теплая и тихая холостяцкая комната, таившая старые и новые заботы, ждала его. Не зажигая лампы, Костадин разделся, растянулся на прохладной постели и долго мечтал, прислушиваясь к ночному шепоту города.

Доктор Янакиев, статный, элегантно, но несколько старомодно одетый, с красной гвоздикой в петлице, сидел на изящном венском стуле, покачивая ногой в модном ботинке с замшевым верхом. Его панама лежала на столе рядом с тарелкой горчицы, недовязанным чулком, спицами и будильником. Кондарев глядел на подвижные лохматые брови доктора, на его седой бобрик и думал, до чего Янакиев удивительно похож на кота.