Чтение онлайн

Не потому ли она провоцировала его, закладывая основы своей защиты?

Защищаясь, она нападала. Неуклюже набрасывалась на отца, поминая в своих нападках даже его крестьянское происхождение.

И ей удалось смутить душу сына. Сможет ли он теперь смотреть на отца так же, как два дня назад?

Она исказила его образ, и если в том, что она говорила Андре, была правда, эта правда тоже была искажена.

В доме их было трое, с Ноэми, которая почти никогда не выходила из кухни, — четверо. И перед каждым длинный день, который предстоит прослоняться по дому, протомиться по углам, стараясь не встречаться друг с другом.

Голод заставил Андре встать. Он открыл ставни: высоко в голубом небе светило солнце, мистраль раскачивал ветви деревьев.

Отец, в фиолетовом халате, словно совершая моцион, расхаживал по главное аллее и, увидев сына на балконе, крикнул:

— Как спалось?

— Прекрасно.

— Мама уже встала?

— Я еще не выходил из комнаты.

— Вечером хорошо поработал?

— Так себе.

Комната его находилась в юго-восточной части дома и освещалась с двух сторон, а балкон выходил в сад в пандан со спальней родителей, расположенной в юго-западном углу здания. Комнаты разделялись будуаром и гостевой. Ванные выходили на север, как и вторая комната для гостей, которой никогда не пользовались, и ее заняла Ноэми вместо маленькой комнатки на задворках.

Растрепанный, он спустился вниз, открыл холодильник, налил стакан молока.

— Ветчины больше нет?

— Есть, но она мне нужна для омлета на вечер.

— Ну, кусочек, Ноэми!

— Может, вам яйца сварить?

— Нет, уже поздно.

— Ладно, но только один кусочек.

Он взял ветчину руками, съел без хлеба.

— А что на обед?

— Холодные лангусты.

Наверху заходили. Встала мать. Ему не хотелось встречаться с ней, и он на цыпочках вернулся к себе.

Здесь у него тоже был проигрыватель и пластинки, но он сбегал на чердак за Моцартом, которого слушал накануне целый вечер.

Его ванная находилась в другом конце коридора, как раз напротив. Он открыл настежь обе двери и вскоре уже лежал в ванне, расслабив свое большое тело, не выражая ни радости, ни печали.

Начиналось воскресенье.

Шел дождь. Не яростный и короткий или шквальный, а настоящий тропический ливень, который обрушивается на Лазурный берег два-три раза в год, забивая водостоки, заливая подвалы, превращая дороги в реки.

На равнине Био мопед с трудом двигался сквозь толщу воды, а машины с огромными желтыми фарами-усами ползли как черепахи.

В черном непромокаемом плаще, в резиновых сапогах, но с непокрытой головой, с прилипшими ко лбу волосами-Андре никогда не носил шапку, — он ждал, застыв, словно промокшая птица на телеграфном проводе. Когда Франсина с толпой парней и девушек вышла из лицея, она не удержалась от смеха.

— Какой ты мокрый, Андре! Что же ты не укрылся от дождя?

Поверх юбки и кофты на ней был прозрачный плащ, на голове такой же прозрачный капюшон.

Не встретив ответной веселости, она удивилась, потом встревожилась.

— Что с тобой? Сердишься?

— Нет.

— Давно ждешь?

— Несколько минут.

— Ты на мопеде?

— Да. Я поставил его в гараж.

В голосе его не чувствовалось радости.

— Пойдем в наш бар?

— Нет. Мне надо поговорить с тобой. Пойдем лучше в кафе, где нас никто не услышит.

Он повел ее на площадь Массены, выбрал столик на террасе под оранжевым тентом, провисшим под тяжестью скопившейся воды.

— Хочешь остаться здесь?

— Так ведь не холодно.

— Но ты весь мокрый.

— Не впервой.

На террасе они были не одни. За соседним с голиком сидела пара белокурых скандинавов, явно совершающих свадебное путешествие: все на них, от шляп до обуви, было новенькое.

Другие посетители, в большинстве люди пожилые, выходили из автобуса с бельгийским номерным знаком. Они много лет ждали пенсии, чтобы приехать на Лазурный берег, а через час-другой их снова посадят в автобус и отвезут в Монте-Карло под столь же яростный нескончаемый дождь.

— Что будешь пить?

— А ты?

— Фруктовый сок.

— Не коктейль?

— Здесь его не делают.

Официант быстро, не глядя, обслужил их, вытирая на ходу столики мокрым полотенцем.

— Что-нибудь случилось, Андре? Ты не такой как всегда. Она уже говорила «как всегда», хотя виделись они всего лишь в пятый раз, считая два семейных обеда.

— Скажи честно, — голос его звучал неприветливо, твой отец звонил моему?

— Не знаю. А почему он должен звонить? Их мысли были далеко друг от друга. Она не понимала его.

— Ты хорошо знаешь, что я хочу сказать.

— Ах вот ты о чем! Разумеется, мой отец ничего не сказал и говорить об этом не собирается.

— Не уверен.

— Почему?

— Мой отец знает.

— Что знает?

— Что мне все известно о матери.

— И ты считаешь, что мои родители…

— А кто же еще?

— Так-то ты им доверяешь!

— Я больше никому не доверяю — ни твоим родителям, ни своим.

— А мне?

— Именно об этом я и думаю.

Он не лгал. Глядя на нее, он пытался представить, какой она будет в сорок лет. На какую из двух матерей станет похожа? А может быть, на Наташу?

Вид у него был усталый, взгляд измученный, но жесткий.

— Не могу поверить, чтобы мой отец позвонил твоему и рассказал, что мы видели твою мать выходящей из дома на улице Вольтера.

Глаза Франсины вдруг потускнели, и она нервно разорвала картонный кружок-подставку под пивные кружки.

— Я не узнаю тебя, Андре.

— Прости.

— Что же все-таки произошло?

— Теперь я ничего не знаю. Они словно сговорились и ни на минуту не оставляют меня в покое. Я уже дошел до того, что начинаю бояться экзаменов.