Чтение онлайн

— Лафайет спасет нас от этих фанатиков, — сказал он с одышкой. — Не следует отчаиваться.

— Хотела бы я знать, — возразила я с горечью, — кто спасет нас от монсеньора де Лафайета.

Напряжение достигло предела, когда герцог Брауншвейгский выпустил в Кобленце манифест. Против Парижа будет применена военная сила, если против короля и королевы будет допущено какое-либо насилие или оскорбление.

Манифест послужил сигналом, которого здесь ожидали. Подстрекатели заработали с еще большей активностью, чем когда-либо. По всему Парижу люди маршировали группами — санкюлиты и одетые в лохмотья мужчины с юга. Проходя по улицам, они распевали: «Allons, enfants de la Patrie…»

Они утверждали, что мы в Тюильри подготавливаем контрреволюцию.

Десятого августа поднялись предместья, и их целью был Тюильри.

Мы чувствовали приближение шторма. Всю ночь с девятого на десятое августа я не снимала одежды. Я бродила по коридорам, сопровождаемая мадам Кампан и принцессой де Ламбаль. Король спал, хотя и полностью одетый. По всему городу зазвонили колокола, и к нам присоединилась Елизавета.

Мы вместе наблюдали, как занимался рассвет. Было около четырех часов утра, на небе поднималось кроваво-красное солнце.

Я сказала Елизавете:

— Париж, должно быть, видел уже нечто подобное при резне в Варфоломеевскую ночь. Она схватила мою руку и сжала ее.

— Мы должны держаться вместе. Я ответила:

— Если мое время придет, а вы переживете меня…

Она кивнула.

— Дети, конечно. Они будут как мои собственные.

Неожиданно наступила тишина, когда прекратили звонить колокола, и это вызывало еще большую тревогу, чем их звон. Маркиз де Манда, командир Национальной гвардии, неоднократно спасавший нас от смерти, был вызван в ратушу. Мы видели, как он отбыл, полный дурных предчувствий, и вскоре после этого в Тюильри примчался гонец, рассказавший нам, что маркиз был зверски убит по дороге в ратушу, а его труп брошен в Сену. Я знала, что катастрофа очень близка.

Прискакал верхом генеральный прокурор Парижа. Он спросил короля. Людовик поднялся с кровати, его одежда была в беспорядке, парик съехал, он еще не совсем очнулся от сна.

— Выступили предместья, — заявил генеральный прокурор. — Они идут ко дворцу. Они намерены устроить резню.

Король заявил, что он верит в Национальную гвардию.

О, Боже, подумала я, его сентиментальность приведет к тому, что нас всех убьют!

Все гвардейцы разместились вокруг дворца, но некоторые бросали угрюмые взгляды. Я вспомнила, как они насмехались над Людовиком, когда он пытался провести смотр, вспомнила человека, который вышел из строя и передразнивал его.

— Выступил весь Париж, — предупредил генеральный прокурор. — Единственное безопасное место для Ваших величеств — Национальное собрание. Мы должны доставить вас туда, нельзя терять ни минуты. Никакие действия не помогут нам против такой массы. Вы видите, что сопротивление невозможно.

— Тогда пошли, — заявил король. — Позовите челядь.

— Только вы и ваша семья, сир.

— Но мы не можем оставить всех этих храбрых людей, которые находятся с нами здесь, — запротестовала я. — Неужели мы должны их оставить перед яростными толпами?

— Мадам, если вы будете возражать против ухода, то вы будете ответственны за смерть короля и ваших детей.

Что я могла поделать? Я подумала о дорогой Кампан, Ламбаль, Турзель, о всех, кто был почти так же мне дорог, как моя собственная семья. Но я видела, что ничего не могу поделать, а рядом со мной был дофин.

Мы покинули дворец. Некоторые парижане уже смотрели на нас через ограду, а другие проникли во двор, но не делали попыток остановить нас. На земле толстым слоем лежали листья, хотя был только август. Играя, дофин поднял несколько листьев. Бедное дитя, он так привык к тревогам, подобной этой, что считал их частью своей жизни, и, пока мы были вместе, он, казалось, только порадоваться. Издали уже доносились выкрики и вопли. Толпа была очень близко. Я слышала хриплые голоса, распевавшие: «Allons, enfants de la Patrie…»

Король сказал спокойно:

— В этом году листья опали очень рано. Когда мы приближались к зданию собрания, высокий человек взял дофина на руки. Я в ужасе закричала, но он посмотрел на меня доброжелательно и сказал:

— Не бойтесь, мадам. Я не причиню ему никакого вреда. Но нельзя терять ни минуты.

Я не могла оторвать взгляда от своего ребенка. Я была испугана, но дофин улыбался и как не по годам развитой ребенок говорил что-то этому мужчине.

Когда мы подходили к зданию собрания, мне вернули моего сына. Я поблагодарила этого человека и так крепко схватила мальчика за ручку, что он сказал мне, что я делаю ему больно.

Но мы достигли здания собрания, и здесь нас поместили в ложу для репортеров в то время, как президент заявил, что собрание поклялось стоять за конституцию и что они защитят короля.

Во время бегства из Тюильри у меня украли часы и кошелек. Я посмеялась про себя по поводу своего одномоментного беспокойства из-за этих бесполезных вещей. И в помещении собрания я могла слышать крики толпы, когда она достигла Тюильри, и подумала, что сталось там с нашими верными друзьями. Особенно меня беспокоила принцесса де Ламбаль, которая могла жить в безопасности в Англии, но вернулась из-за любви ко мне.

Я молча заплакала, думая о том, что с нами теперь будет, поскольку мы не могли вернуться на руины, в которые эти люди превратят Тюильри.

Но что сейчас вообще имело значение? Зачем Сражаться за существование, за которое не стоило и бороться?

Когда будет необходимо, то я знаю, как умереть.

Людовик XVI

Французы, я умираю невиновный в преступлениях, приписываемых мне. Я прощаю тех, кто вынес мне смертный приговор, и я молюсь, чтобы моя кровь не пала на Францию.

Людовик XVI на эшафоте

Нас разместили в Тампле, не в том дворце, который был замком храмовников и в котором однажды жил Артуа, и куда, как помню, я приехала однажды зимним днем в нарядных санях, чтобы пообедать с ним, а в крепости, примыкавшей к нему, в этой мрачной тюрьме, непохожей на Бастилию, с круглыми крепостными башнями, узкими окнами и двориками, лишенными солнца. Здесь нас держали как узников. Начальником Тампля был заместитель прокурора Жак Рене Эбер, человек, которого презирало большинство идейных лидеров, таких, как Демулен и Робеспьер. Это был жестокий и беспринципный человек, восхищавшийся революцией не потому, что он искренне верил в ее способность дать лучшую жизнь беднякам, а потому, что она давала ему возможность проявлять свою жестокость. Он добился влияния благодаря своей газете «Папаша Дюшен», в которой разжигал, как и многие другие, низменные страсти толпы.