Чтение онлайн

Мне было крайне жаль, что профессор Винсент уехал в Мексику. Он приглашал меня с собой, но тогда бы я не смогла вернуться обратно. Мне представлялось, что если я поеду с ним сейчас в Мексику, то наверняка однажды выйду за него замуж, но я любила Америку, и мне еще хотелось многое сделать… Поэтому приходилось расставаться.

Накануне отъезда студенты и преподаватели устроили в честь его прощальный ужин, и я преподнесла ему платок, где была нанесена японская гравюра — он очень любил японские гравюры (он мог поместить платок в раму и использовать в качестве настенного украшения), — и японский танцевальный веер. Я была тронута, заметив в его серо-зеленых глазах слезы…

Три года спустя он умер в Мексике от опухоли мозга. В моей памяти он так и остался чудесным, умным и к тому же красивым мужчиной.

Но вернемся к моей работе. Управление японским рестораном не было моим главным занятием. Основная моя деятельность была связана с преподаванием в университете. Поскольку у меня не было докторской степени, я могла работать лишь в качестве внештатного преподавателя. Я рассказывала, например, о хайку Тиё из Kara:

Я встаю и ложусь

В беспокойстве —

Слишком велика москитная сетка.

Это хайку, как известно, она сочинила, когда овдовела. Прежде всего я рисую на доске японскую москитную сетку, ибо в Америке такого рода сеток нет. Когда мы были в Индии, то, естественно, пользовались москитными сетками, которые накрывали кровать, отличными от тех, что были в Японии. У нас раньше применялась большая сетка величиной примерно в четыре татами, которая в принципе предназначалась для всей спальни.

Для двоих такая сетка вполне подходила, но когда умер ее муж, женщина лежала под ней одна. Она целую ночь ворочалась и спрашивала себя, почему сетка ей кажется такой большой. Когда я объясняла, каким образом в стихотворении выражена скорбь потерявшей мужа супруги, некоторые студентки даже плакали.

А вот другое известное хайку:

За ночь вьюнок обвился Вокруг бадьи моего колодца… У соседа воды возьму1.

Здесь повествуется о впечатлительности женской натуры. В Америке не знают, что такое колодезная бадья, поэтому я опять рисую на доске.

Я также знакомила слушателей со стихотворениями вака, к примеру, сочиненными поэтессой Оно-но Комати:

Думала все о нем

И нечаянной дремой забылась.

И тогда увидала его.

О, постичь бы, что это сон, —

Разве бы я проснулась?

Так чувствовать могут только женщины.

Еще я преподавала музыку. На другом отделении готовили оперных певцов, дирижеров и постановщиков опер. Там я читала лекцию об опере «Мадам Баттерфляй», Когда девяносто пять лет назад Пуч-чини приступил к написанию японской оперы и расписывал роли, он никогда не слышал японской музыки. Хотя в Италии жило много китайцев, но японцев там почти не было.

Один приятель посоветовал ему обратиться в японское посольство в Риме, и тот из миланского предместья отправился в Рим. Когда он объяснил суть дела послу Ояма Дзёсукэ, тот позвал свою жену и попросил ее сыграть композитору японскую музыку. Хисако, его супруга, принесла сядшсэн и стала играть. Пуччини пришел в восторг и всю ночь записывал музыку на бумагу. На его удачу, жена посла оказалась гейшей.

По этой причине я на свою лекцию о «Мадам. Баттерфляй» приносила сямисэн. Сами разъяснения о том, как зарождалась музыка оперы, я подкрепляла собственной игрой.

В первом действии на сцену выходит мадам Баттерфляй и рассказывает о своей жизни лейтенанту Пинкертону и консулу Шарплессу под мотив «Эти-гоДзиси» («Танец льва провинции Этиго»).

Кроме того, Пуччини в неожиданных местах переработал некоторые пьесы для сямисэна, к примеру, в сцене после свадьбы это «О-Эдо Нихонбаси» («Японский мост в Эдо»), во втором акте это «Сакура» («Вишня») и «Миясан Миясан» («Принц, принц») и в третьем акте это «Каппорэ».

Поскольку я свои разъяснения дополняла игрой пьес на сямисэне, они встречали восторженный прием не только у оперных певцов, но и у будущих постановщиков и дирижеров.

С университетской точки зрения я была очень гибким и многосторонним преподавателем.

Часто в Америку читать лекции приезжали образованные преподавательницы и высокопоставленные женщины-ученые, посылаемые министерством культуры. Чаще всего это были солидные, степенные дамы средних лет в очках с такими толстыми стеклами, как дно молочной бутылки, и в темно-синих костюмах. Я же придерживалась иного вкуса, ибо носила нежно-розовое выходное кимоно, высоко зачесывала волосы и украшала их. Американцы знали толк в красоте. Поэтому меня как японскую преподавательницу охотно принимали все университеты.

В отличие от Японии в Америке высшее образование не имеет самодовлеющего значения, и на первое место выходят личные достижения.

Неважно, изучала ли я в женском университете английскую литературу или получила образование симбаси-гейши — главное, чтобы мои лекции были интересные и поучительные.

Однако моя преподавательская деятельность не ограничивалась высшими учебными заведениями.

В начальной школе я учила оригами, а в средней — изготовлению кукол (мы делали куклы из американских бельевых прищепок и бумаги). Особенно удавалась мне работа с умственно отсталыми детьми. Все удивлялись этому. То, что дети испытывали ко мне такое доверие, поражало даже меня. Во всех учреждениях, где я добровольно трудилась, считали, что еще не было учительницы, которую бы так любили дети, и меня часто спрашивали, в чем мой секрет. И это меня очень радовало.

После отъезда профессора Винсента в Мексику я почувствовала себя очень одинокой.

Куда теперь отправиться дальше? Я решила ехать в Джорджию. В Атланте, крупнейшем городе штата Джорджия, жила одна супружеская чета, мои знакомые и весьма примечательные люди. Он был художником, сам родом из Италии, жена же была американкой. Я познакомилась с ними вскоре после своего приезда в Америку на японской ярмарке в Виннипеге, где я выступала с японским танцем и играла на сямисэне. Эти выступления организовал торговый дом Hudson Bay, чтобы в какой-то мере представить канадцам, которые в то время не проявляли еще никакого интереса к Японии, японскую культуру. Куратором выступило японское генеральное консульство. Я встречалась с супругами один раз, но мы обменялись фотографиями, и они писали мне из Атланты. Они от всего сердца приглашали меня к себе, если представится такая возможность. Эти слова на долгие годы запали мне в душу.

Даже в этом отношении Америка разнится от Японии.

В Японии бытует выражение «О-тядзукэ из старого города» (простите великодушно, дорогие кио-тосцы), которое относится к приглашениям, делаемым исключительно ради красного словца.

Всякому ради приличия говорят: «Будете в Киото, обязательно к нам заходите». Если же приглашенный действительно к ним приходит, то хозяева сетуют на незваного гостя.

Когда посетитель собирается уходить, ему говорят: «Как, вы уже нас покидаете? Отведайте еще о-тя-дзукэ». В переносном смысле это означает, что ему следует еще поесть с хозяевами, но если гость вообразит, что ему следует остаться, он глубоко заблуждается.