Чтение онлайн

Самым же счастливым среди нас был мой сын. Он бегал по пятам за своим папой и во всем подражал ему. Из «большого брата» тот стал папой.

Н. оказался настоящим семьянином, так что мы всегда ходили втроем купаться или гулять. Когда выпадал снег, мы втроем отправлялись в парк Сиба, чтобы полюбоваться снегом, а на Новый год традиционно посещали храм Мэйдзи. Если малыш, случалось, напроказничает, то незамедлительно получал по заднице. Затем они оба, как ни в чем не бывало, отправлялись в ванную, где терли друг другу спины. То было самое счастливое для нас с сыном время.

Постепенно в нашу слаженную жизнь втроем стали вторгаться мать и бабушка.

Мы построили им небольшой дом сразу позади нашего, наняли для нас всех одну прислугу, лишь бы они ни в чем не нуждались (у двух старых женщин не такое уж большое хозяйство), и определили ежемесячную сумму денег, чтобы они по возможности не испытывали неудобств.

Но мать и бабушка не могли вынести, что ребенок каждое утро должен сам собираться в школу, дома один занимается в своей комнате, а ночью тоже один спит.

Я сама до шестого класса спала с бабушкой. Она опекала меня настолько, что даже вынимала пинцетом кости из рыбы для меня. То же самое она хотела делать и для моего ребенка. Моей бабушке не давало покоя то, что мы так хорошо втроем ладим. Как бы ей хотелось, чтобы ребенок пришел к ней и пожаловался: «Ба, а папа с мамой не хотят, чтобы я был вместе с ними». Во всем, что касается воспитания моего сына, ее всегда что-либо не устраивало.

Наш дом был удачно расположен, и поэтому я открыла небольшой салон красоты.

Мне не хотелось в бедности содержать мать с бабушкой. Кроме того, Н. выразил желание иметь автомобиль, и я купила подержанный «Форд». В ту пору было редкостью, чтобы фотограф имел свой автомобиль.

Между тем его работа стала приносить плоды. Вместе с Сакагути Анго он объездил по заданию «Тюокорон» всю Японию. Сакагути писал каждый месяц очерк, а Н. делал снимки. Эта серия очерков имела успех, и Н. стал пользоваться все большей известностью.

Он обожал розы и посадил у нас в саду различные сорта, за которыми мы самозабвенно ухаживали.

Мой небольшой салон процветал, а поскольку там жили и работали двадцатилетняя Токуэ, двадцатичетырехлетняя Киёхара и обаятельные ученицы Омо и Пэко (обеим по четырнадцать лет), у нас всегда было оживленно и весело.

Мы все ходили вместе плавать, выезжали за город на автомобиле и просто чудесно проводили время.

Как я уже рассказывала вначале, нам во время эвакуации очень помогла подруга моей бабушки из Нумадзу. Ее внучка хотела пойти учиться в токийскую школу моды. Но в ту пору нельзя было и думать, чтобы девушка из добропорядочной семьи одна отправилась в Токио, и она смогла сделать это лишь при условии, что мы возьмем ее под свою опеку. Считалось неприличным, если незамужняя молодая девушка снимает номер в гостинице или комнату у кого-то.

Конечно, Н. не возражал, и мы с радостью взяли ее к себе. У нас уже жили молодые люди, и она могла учиться, находясь под нашим присмотром.

Кинуэ была семнадцатилетней девушкой, светловолосой, привлекательной, только что закончившей школу. Сейчас, спустя тридцать пять лет, это замужняя женщина, ее муж известный врач, и сама она уже мать четверых детей. Ей повезло с мужем, чудесным человеком, заведующим большой больницей. Обе ее старшие дочери также будущие врачи… И сегодня Кинуэ мне очень дорога. Сын даже ревновал к ней, настолько я была к ней привязана.

Кинуэ каждый день приходилось ездить в свою школу моды в район Мэгуро. В послевоенное время толкучка в поездах была огромная, и поэтому я постоянно волновалась за девочку, которая совсем не знала Токио. Обратно она могла вернуться со своей подругой, но утренние поездки беспокоили меня, и мне не хотелось отпускать ее одну. Н. предложил утром по пути на работу сопровождать ее до самых ворот школы. Это меня успокоило, и я настояла, чтобы он по утрам отвозил ее на машине. Родителям ее я написала, что те могут не волноваться.

Кинуэ то лее подружилась со своим «дядей», и в нашем доме установилась спокойная, дружеская атмосфера, ведь мы и ели все вместе.

Однажды утром меня позвали к себе мама с бабушкой обсудить нечто важное. Удивленная, я пошла к ним и узнала, что у тех была соседка и предупредила их, что, оказывается, все вокруг судачат обо мне, этой несчастной, что старше мужа, жене. Я не знала, ни о чем говорили, ни о ком, ни кто говорил.

— Муж, моложе ее десятью годами, каждое утро уезжает с юной девушкой. Поскольку сама жена очень порядочная особа, то безропотно терпит такое положение, и все соседи ей сочувствуют. Вы даже не можете себе представить, как несправедливо обходятся с той, что старше мужа, женой.

Поначалу я никак не могла сообразить, о чем они вообще говорят. Наконец до меня дошло. Соседи распинаются по поводу того, что Н. каждое утро отвозит на автомобиле малышку Кинуэ в школу.

Подобной мнительности у японцев вряд ли поубавилось за прошедшие тридцать пять лет. Каждый раз, приезжая в Японию из Нью-Йорка, я неизменно сталкиваюсь с этим. Конечно, я тогда не на шутку разволновалась. Ведь я сама попросила об этом Н. и была благодарна, что он берет ее с собой…

Я восприняла все это как предательство со стороны матери и бабушки, которые вызвали меня лишь для того, чтобы помучить меня.

Мне уже в Осаке, как и в самом Токио до и после войны, такого рода нездоровое любопытство и злословие, подобная атмосфера большой коммуналки глубоко опостылели. Жить в Японии становилось все невыносимей.

Чем больше проходило времени со дня окончания войны, тем сильнее отдавался в душе народа печальный факт этого первого поражения Японии.

Каждый мог почувствовать страдание других, но, кроме сопереживания, мы мало что могли сделать друг для друга, ибо все большей частью были заняты тем, чтобы как-то прокормить самих себя.