Чтение онлайн

с собой что-нибудь интересное.

— Прочти обязательно, — говорил он, протягивая Смушкевичу новую книгу.

— И так не успеваю. Ту, что принес в прошлый раз, не кончил еще. Прямо одолевают меня книги. Не

знаешь, что делать? — разыгрывая испуг, вопрошал Яков Владимирович.

— Не знаю. Но по-моему, выход один, — так же испуганно понизив голос, отвечал Кольцов. — Читать!..

— И смеялся, довольный собственной шуткой.

Кольцов, который всегда успевал все повидать раньше всех, держал их в курсе театральных новостей.

— На это не стоит терять времени, — говорил он о каком-нибудь спектакле, — а вот это... — И он

начинал рассказывать, да так, что, не выдержав, Смушкевич перебивал его:

— Не надо. Когда идет? Послезавтра. Бася! Послезавтра едем в театр...

Кольцов, сняв очки и будто протирая их, хитро улыбался.

Чаще, чем в других, Смушкевич бывал в Большом театре, на балетных спектаклях.

Балет он действительно любил. По нескольку раз мог смотреть один и тот же спектакль. И в этом не было

ничего удивительного. В те годы на сцене [117] Большого царили Марина Семенова и Ольга

Лепешинская.

Вообще, каждый день был насыщен до предела. Он находился в самом расцвете своих сил. Только

сейчас, озаренный светом мудрости, которую приносят человеку прожитые годы, в полную силу

раскрывался его талант организатора, военачальника, полководца, его особый редкий талант общения с

людьми.

Но многому еще предстояло раскрыться. Ведь он еще только перешагнул границу молодости. В апреле

1940 года ему исполнилось тридцать восемь.

Двадцать лет назад он покинул свое местечко Ракишки, в Литве. Спрятанное за долгими годами разлуки, оно все эти годы казалось таким же далеким, как детство, в чей мир хрупких безоблачных СНОБ ты уже

никогда не вернешься, раз покинув его. Летом 1940 года Литва стала советской. И неудержимо потянуло

туда, на родину.

Из Паневежиса, где приземлился самолет, ехали на машине. До Ракишек оставалось еще километров

семьдесят. Дорогу показывал Смушкевич, и по тому, как он узнавал родные места, Бася Соломоновна

поняла, что он никогда не расставался с ними. Они всегда были в нем, как всегда был с ним образ матери, оставшейся там. И чем ближе местечко, тем большее волнение охватывало его.

— Не надо ехать по главной улице, — попросил он. — По боковой подъедем...

Вот и дом. Как постарел он за эти годы! Ушли в землю деревянные стены и окна, словно подслеповатые

старики, глядевшие на пыльную улицу.

Совсем низкое крылечко, и на нем...

— Какая ты легкая, мама! [118]

— У тебя сильные руки, Яша. — Она не знает, что сказать, эта маленькая, хрупкая старушка. — Кто

может поверить в такое? Вернулся! Но разве можно так уходить из дому! Никому ничего не сказал. Я бы

тебе испекла и приготовила что-нибудь... А то в такую дорогу и с одной буханкой хлеба... — Мать

укоризненно качает головой и смахивает слезы, а они все бегут и бегут.

А в комнате потемнело от прильнувших к окнам лиц. Кажется, все местечко здесь. Людей становится все

больше.

— Приехал сын Смушкевича. Говорят, большой человек. Шутка сказать, две Золотые Звезды имеет, —

разноголосо шумела толпа.

Большой человек. Его сын — большой человек. Старый Смушкевич долго не мог прийти в себя.

Вглядывается в лицо сына. Трогает рукой его плечи. Он это, его сын. Его улыбка.

И руки его, крепкие, сильные... Он знал, что они у него такие, иначе никогда не доверил бы ему коней...

— Помнишь, возили тогда муку к купцу одному?.. Я тебе первый раз вожжи дал?

— Помню, папа, помню... Все помню.

— Как же жил все эти годы? Расскажи нам с матерью. Ведь что такое письма? Разве в них много

расскажешь!

Но как рассказать целую жизнь? Жизнь, что началась, когда он ушел отсюда туда, где остались его новые

друзья, которые научили его понимать, что многое в жизни зависит от него, от рабочего человека.

И он ушел обратно в Вологду. Было это спустя два года после возвращения семьи в родные места, опустошенные, перекопанные войной.

Войной была перекопана и его жизнь. [119]

Выглядел он старше своих лет, и богатый купец Красилышков взял его в грузчики. Силу он унаследовал

от отца и деда, чей рыбацкий баркас, не страшась никаких ветров и волн, всегда выходил в море.

Грузчики полюбили «кудрявого Яшку», как они его звали. Среди них он обрел своих первых настоящих

друзей. С одним из рабочих отрядов он ушел на подавление белого мятежа. А потом уже не знал

передышки коммунист Смушкевич.

Фронты были всюду, и Смушкевич, добровольно вступивший в армию, это почувствовал сразу. Их полк

кидали то против одной банды, то против другой. С бандитами пришлось еще встречаться и потом, когда

стал уполномоченным уездной ЧК на Гомелыцине.

А потом опять армия. Его вызвали однажды в штаб и сказали, что он назначается политруком в

авиационную эскадрилью.

— И в первом же вылете потерпел аварию, — вставляет жена. — Сели на поле за Пуховичами, и самолет

вдребезги. Я тогда так перепугалась!..

— Правда? Скажи, пожалуйста, сколько лет молчала! Вот уж не знал, — рассмеялся Яков Владимирович.

Коротки дни под крышей родного дома. Кажется, вдвое меньше стало часов в сутках, а ведь о стольком