Исповедь = А?ыллыы
Шрифт:
– Ну, чо, рванем? – поставил я на стол последний пустой стакан. – Дергаем!
На кладбище дубарь стоял страшный, и у всех собравшихся на похоронах старухи шел изо рта густой белый пар. Хорошо, что соседка покойницы, тетя Дуся, догадалась привезти из дома большой медный самовар, и желающим наливала в кружки и стаканы горячий чай. Люди пили. Отогревались.
Все очень спешили. У гроба наскоро говорили прощальные слова и, сняв шапки, быстро надевали их обратно, не желая отморозить уши.
Меня кто – то тихо толкнул сзади. Это был Арнольд.
– Принес? – шепотом спросил он. – Давай, как она сказала… перед смертью. Подойди ближе… Так.
Я все понял и, вытащив из сумки злополучный ящик подошел к гробу и, смущаясь, комкая слова, невнятно сказал:
– … Вот, Агриппина Тарасовна… Я вот, хм, это… Все – все как Вы мне сказали. Смерть – это дело такое… такое… В общем, прощайте навеки и пухом… то есть снег… Спите спокойно! Это все. Я принес… Все.
Я вытянул вперед ящик, постоял. Лицо покойницы было белее и холоднее, я думаю, снега, на котором как нарисованные сажей, резко выделялись ее густые, некогда сводившие с ума мужчин, красивые крылоподобные брови. Нос чуть с горбинкой выделял ее знатную породу – некогда властных и сильных людей, которые волей судьбы и проведения оказались однажды на берегах холодной якутской реки Лены.
Я смотрел на нее и знал, что она сейчас «видит и слышит» меня, ибо ждала этого важного для нее момента все последние десятилетия, не растратив, возможно, ни одной золотой монеты из ящика, что бы «грех страшный не расплескать» и в Бозе почить. И лицо старухи было, действительно, очень спокойное, умиротворенное, и мне вдруг показалось, что она чуть приоткрыла глаза, посмотрела на ящик и чуть – чуть, уголками сухих и тонких губ улыбнулась. Вот и все.
После последней короткой речи Ольги все как – то быстро налетели к могиле, торжественно спустили в яму гроб и яростно, откровенно спеша, закидали его мерзлыми комьями земли. Потом поставили наспех сколоченный халтурщиками деревянный семиконечный крест. Все.
Толпа похоронщиков затем ринулась к столу, где стояли бутылки с водкой и мерзлым хлебом с колбасой. Тетя Дуся, быстро ополаскивая посуду кипятком из самовара, разливала желанную водочку. Опрокидывая содержимое в открытые жадные рты, люди бежали к автобусу, ибо холод все более крепчал и казалось, что от январской стужи сейчас начнут ломаться ветки на деревьях. И ресницы на глазах похоронщиков, прилипнув, больше никогда не отлипнутся, как у покойницы Агриппины Старостиной, с которой в холодную и черную могилу навсегда ушли, провалились многие биения, страсти и тайны первой половины кровавой эпохи ХХ века.
Автобус и «уаз – фургон» двинулись с места и, поскрипывая на ухабах кладбища, поехали в город. Спустившись с Маганской горы, машины, пробираясь «на ощупь» сквозь молочный туман, оказались где – то в районе Белого озера, где справа от дороги темнелись стены каких – то старых деревянных бараков и сараев.
– Стоп, командир! – вдруг крикнул шоферу с заднего сидения Ромка Собакин. – Мы… слезем тут. Приехали!
– Чего так? – не понял Валерка. – Куда приехали?
– Резиденция! Хата моя тут! – радостно оскабился Ромка. – Привальчик устроим. Давай, ребя! Заложные, за мной!
И четверо парней, пошатываясь от выпитого, громко разговаривая, вывалились на улицу.
По пути Ромка купил в продмаге две бутылки водки и три того же неистребимого и легендарного вина семидесятых – «Агдама». «Агдам – как дам!» – любили шутить тогда. Кто – то еще купил две буханки хлеба, кильки и ливерную колбасу.
Парни, помотавшись между дачного типа постройками, вышли наконец к занесенной по окна снегом хибарке.
– Моя рези – и – иденция! – заявил, ударил в грудь себя Ромка. – Пра – а – ашу, господа… Вперед! До победного конца!
В хате Ромки дубак стоял, казалось, покруче, чем на улице: остатки чая в грязных граненых стаканах замерзли, покрылись тонкой корочкой льда. Окна, кривые, узкие, были частично забиты кусками фанеры, а дырки заткнуты рваными тряпками. Несмотря на морозный свежак, в хате пахло едким дымом дешевых папирос и родимо – неистребимым запахом водяры. А скатерть на столе, кстати, некогда шикарная, расшитая разноцветными шелковыми нитями, была теперь лилово – липкой, заляпанной пятнами от местной густо – тошнотворной «бормотухи». Уют и комфорт на лицо! Красота!
Ромка, как гостеприимный хозяин, быстро запихал в полуразвалившуюся печь охапку сырых дров, все это торопливо залил из банки бензином – поджег. Пламя длинное, сине – зеленое тотчас вырвалось из пасти топила и чуть не спалило хозяину его лохматые битловские волосы.
– Баста! – радостно подпрыгнул Ромка. – Гуляем, пацаны! Сарынь на кичку!
Он тотчас, не вандалясь долго, разлил по мерзким стаканам водку, крикнул:
– Первый тост за дам… Задам! За старуху! Не чокаясь… Ну!
– А чего за старуху – то? – недовольный покосился на него Валерка. – Пили ведь… Скоко можно? Давайте за живых теперь. За тех, кто в море.
– В морге, – едко перевернул острый на язык Ромка. – Ладно, ты, паря, прав. О’кей! Пьем за тех, кто плавает, плывет и всплывает всегда. За нас, живчиков и триумфаторов «Агдама»! Уря, товарищи!
– Зиг! Зиг! – рявкнули и опрокинули родимое до дна.
– Теплее, теплее… – радостно потер руки Ромка. – Пошла! Лед тронулся, господа присяжные! – он схватил «бормотуху», рявкнул: – Разбавим это красненьким… Запьем! И запоем… Запоем! – Ромка весело затянул свою «коронную под шофе»: – ай дала, ай дала, ай балалайка… Ба – ла – ала-а-айка!
Все разом загалдели, стало в холодной хибаре веселее… Огонь в печи разгорелся, и чайник на плите с остатком воды участливо засипел, оживился.
Пошли разговоры, воспоминания о «славном заложном прошлом», о друзьях, которых уже нет или сидят по новой ходке. Бутылки пустели, жалобно позвякивали… Все путем.
И вдруг Ромка, улучив паузу, громко спросил у меня:
– Слышь, Бориска, а что за такой железный ящик ты вытащил из сумки на похоронах? Будто хотел его старухе в гроб положить… Зачем?